Ах, ты степь моя, степь широкая,

Что ты, степь моя, пригорюнилась,

Белым снегом ты принакрылася?

Ах, ты степь моя, забайкальская,

На равнине твоей, да на широкой груди

Много кровушки братской пролито,

Много добрых душ приютила ты.

Был двадцатый век, год двадцатый был,

Народилося войско красное.

Войско красное да свободное.

И пошло оно защищать народ,

Вернуть город, где атаман сидит.

День и ночь сидит, смерть подписывает,

А кругом него генералы, князья,

Как один, наподбор, толстобрюхие,

А мундиры блестят блеском золотом.

Он созвал к себе всех погонников,

Проповедников, отцов праведных.

Все как вороны послеталися.

Область сжали в руках Забайкальскую.

Окруженный ордой эполетников,

И сидит он там, в Чите-городе,

Как султан во своей во туретчине.

Обзавел тарем в сорок белых дев.

На персидских коврах вино пенится.

Тризна царская совершается.

A в застенках сырых народ тóмится.

Атаман по ночам его шлет в расход…

Занялася заря красным заревом,

Всколыхнулась степь, степь широкая.

Затрубила труба партизанская.

И созвала полки партизанские…

Ой ты, гой еси, лихой атаман,

Не пора ль тебе в путь-дороженьку,

В степь широкую, да монгольскую,

Да в Харбин родной – зло убежище?

Затрубила труба партизанская,

Дружно двинулись полки красные,

Смело в бой пошли с красным знаменем.

Разбежалась рать генеральская,

Разлетелась вдруг стая воронов.

Знамя красное вмиг зарделося.

И вздохнул легко трудовой народ.