Возьму в руки лютню, по серебристым струнам проведу я рукою своею

И под звуки ее воскрешу перед вами былину.

Богатырский уклад духа лучших людей, за свободу свою павших с честью в борьбе,

Для потомков вовеки прославлю.

Сзывался круг войсковой большой в январе году восемнадцатом,

Как на том на кругу власть в руках вся была все изменников,

Генералов, попов, офицеров донских, жадных до крови.

Слетались они, злые коршуны, разделить меж собою добро поровну,

Растаскать, расклевать всю советскую мощь богатырскую.

Во главе дележа сам седой генерал крылья выправил,

Каледин ему было прозвище;

Принялись делить, меж собой нелады – все ругаются.

Вдруг раздался голос казака разудалого, то младой боец слово вымолвил:

«Стой, опричнина, брось дележ по кускам, кровью смоченным;

Или мало еще нашей крови людской вами попито?

Вот прочту вам наказ я из Каменской, от лица всех бойцов,

Удалых казаков, всех бесстрашных борцов за народный покой, за свободушку.

На Дону же вся власть, как в России кругом, в руках казаков-пахарей.

Слушай, сам генерал, с бандой белой своей, со вниманием.

Ты сложи скорей без сражения смертоносное все оружие

И признай на кругу при народе честном власть народную».

Не понравилась речь казака, слишком проста была, без картинности,

Правда вся в ней наверх во всем виде всплыла потрясающем.

Тут очами сверкнул грозный князь-генерал: «Кто такой ты, казак?

Я не знаю тебя, не известен мне твой род незначущий.

Как осмелился ты речь такую держать, для царя и меня оскорбительную!

Я у власти стою атаманом донским, всем народом моим

За свою правоту, за услуги царю Доном избранным.

Моя власть не легка, и захочет народ, я поеду домой во именьице,

Средь степей Усть-Хопра на спокой для души жить побожьему».

Развернул казак богатырскую грудь сверхгвардейскую,

Распрямил свои плечи круглые, во косую сажень не вмещенные.

«Я Подтелков – казак, а мой род – вся семья, Россия – страна землеробная.

Зачем лжешь, генерал? Не народ тебе над собой ярмо в руки вкладывал.

Сам опричный царь еще исстари дал булаву тебе атаманскую,

Шкуру драть с казака без стеснения, пить народную кровь с наслаждением!»

И на этих словах вся беседа-вражда с генералом кадет прекратилася.

Не хотел Каледин власть народу отдать и свой белый погон защищал до последнего.

Но на помощь ему лишь одни юнкера семь десятков штыков предоставили.

Вся же клика кадет разбрелась в хутора и там смуту в людях быстро сеяла.

Был горяч Каледин, видя гибель свою.

Он дворянскую грудь белой ручкой своей ранил пулей-свинцом во отчаяньи.

Взял тут немец Ростов легионами, и недолго в степи развевалося

Знамя красных борцов за свободный народ всей Россиюшки.

Старики-казаки с хлебом-солью полки встретили;

Все иконы несли со поклонами.

Пол молебен служил все о здравии для кадетской орды со старанием.

Возмутили народ без стеснения, всех дедов донских с бородою седой распредлинною.

Заблистала в руках шашка острая, полетели главы молодых казаков

На зеленый луг, что при хуторе.

Поднялась пыль столбом по дороженькам.

То не вихрь степной кружит в стороны,

То Подтелков отряд ко родным местам вперед движется,

Для спасенья голов всех родных казаков помощь катится.

На отряд тут орда быстро кинулась, сам Попов генерал

Клювом хищным своим во Подтелков отряд больно врезался.

Окружили отряд силой темною, славно туча зашла непросветная,

Лить напрасную кровь не желал богатырь и попался врагам на удочку.

Сдал оружье отряд с пулеметами и бороться решил лишь беседами.

Снял Подтелков палаш, остро точенный, еще дедом родным ему даренный,

Лобызался отряд по-пасхальному со своей родней по-сердечному.

В это время Попов высоко на бугре ставил петлю ему для погибели,

В двадцать сажень вокруг глубиной на сажень яму вырыли

И вокруг весь отряд порасставили.

Дали залп-другой из винтовочек…

И попадал отряд, словно травушка косой острою весь подкошенный.

Видел все сам Подтелков-казак, рядом с ним стоял бывший прапорщик,

Кривошлыков-герой ему прозвище.

«Вы не бейте же их, казаков трудовых, а казните меня всей жестокостью.

Я на верную смерть за свободу иду, за народ свой родной до погибели».

Речь такую держал наш Подтелков-казак со спокойствием:

«А они, казаки, лишь со мною пошли, и за ото теперь их терзает палач не жалеючи».

Но пощады бойцу за народ трудовой никогда нипочем не бывает.

Вслед за смертью друзей на Голгофу свою сам Подтелков вперед выступает,

Петлю смертную – змею он на шею кругом с вещим словом своим надевает

И бороться всем нам до победы по всем лад врагом до конца завещает…

…

Все сбылися слова наших верных бойцов за свободу людей, битых долей-нуждой,

Вековой темнотой ослепленных царем еще с издавна.

Кто не верил, узрел, где дорога идет к воротам трудовым, счастью жизни земной, —

И дороженька та – власть советская.

Все могилы людей, павших жертвой в борьбе,

Будут вечно служить поминанием,

Все курганы-холмы, порастая травой, будут близки детям со внучатами.

Их украсят цветы вешней ранней порой, красотою своей расцветаючи,

Песни сложит народ, воспевая борьбу славных предков своих со любовию.