Пролетев горы Рокфеллера, я написал Балчену: «Я как будто вижу землю на востоке. Попробуем полететь туда». И мы полетели по направлению к горе.

Гора оказалась возвышением, имеющим форму рога. Ее исследование решено было отложить до более ясной погоды.

Мы проникли приблизительно на 150 километров далее к югу, чем это было достигнуто при предыдущих полетах. Дальше к югу по-видимому лежала возвышенная земля, но миражи и ошибки так часто приводили даже опытных исследователей к неправильным заключениям, что я воздерживаюсь утверждать что-нибудь, чего я не могу подтвердить фотографией. Однако мы были вознаграждены за этот полет, открыв великолепную новую горную вершину, лежащую на восток от гор Рокфеллера. Там почти наверное была земля, расположенная на восток от мест, на которые притязает Англия.

По возвращении нашем в «Маленькую Америку», Мак-Кинлей просил разрешения сделать полет на аэроплане Фэрчайльда вдоль побережья, чтобы собрать материал для нанесения на карту, на что я дал свое согласие. По его отбытии я пошел обратно на «Город Нью-Йорк». Когда я вошел в радиокаюту, в громкоговорителе был слышен звук пропеллера аэроплана.

Время от времени поступали известия о его полете. В одном сообщении Мак-Кинлей извещал, что он видит горы Рокфеллера и просил разрешения снять их фотографическим аппаратом для карты. Я тотчас дал на это согласие. Он находился тогда далее чем в 160 километрах от нас.

Большим подспорьем в работе была возможность сидеть на базе и сообщаться по радио с каждым членом экспедиции, с судном с припасами, снова идущем на юг из Новой Зеландии, с нашей базой, расположенной на льду, и с аэропланом в воздухе.

Наш первый короткий исследовательский сезон окончился. Мы стали приготовляться к длинной антарктической ночи. 22 февраля, стоя на краю льда, мы наблюдали, как «Нью-Йорк» скрылся в тумане, окутавшем Китовую бухту. Если «Боллингу», как я предполагал, не удастся пробраться к нам еще раз, мы должны будем остаться отрезанными от мира на ледяном барьере на год. До наступления лета ни одно судно не могло пройти через зимний лед моря Росса. Мы повернули по следу внутрь страны. Хвосты собак развивались, как перья. Капюшоны были покрыты снегом; люди шутили, толкая друг друга в снежные кучи. Мы одни в Антарктике.

Сообщения, получаемые мною с «Нью-Йорка», были зловещи. Я привожу из своего дневника сообщение, полученное 23 февраля:

«Лед постоянно делается толще и состоит из громад, в несколько гектаров каждая. Несколько минут тому назад треснуло большое поле; лед толщиною от 10 до 15 сантиметров разбит более чем на километр. Делаем лишь около одного узла. Замерзание по-видимому продолжается, и „Город Нью-Йорк“ продвигается вперед с большими затруднениями. За нами, в нашем кильватере, вода замерзает».

Мне сообщили также, что лед намерзает вокруг руля, так что временами его нельзя было сдвинуть. Нужно было постоянно работать, чтобы очищать его.

Немного спустя я получил от капитана Мельвиля следующее сообщение: «Ветер Ю. Ю. З, сила 4; под парами и парусами прокладываем себе путь через новый лед, занимающий площадь, насколько может видеть глаз. Толщина льда от 15 до 30 сантиметров и по-видимому образуется между отдельными, далеко друг от друга отстающими массами льдин, которые невелики, но заметны во всех направлениях».

Позднее «Нью-Йорк» был затерт, и ему пришлось вернуться, чтобы найти место, где бы он мог пробиться.

Пройдя еще несколько километров к северу, «Нью-Йорк» наткнулся на непроходимую массу льда. Так как запас угля на нем был невелик, положение снова оказалось опасным.