После окончания войны капитан 1-го ранга Михаил Беклемишев к своим обязанностям получил назначение временным членом военно-морского суда Санкт-Петербурга.

По роду этой деятельности он неоднократно встречался с генерал-майором по адмиралтейству Константином Львовичем Ергомышевым, начальником военно-исправительной тюрьмы морского ведомства в Санкт-Петербурге.

У них завязались дружеские отношения, и Михаил Николаевич частенько засиживался в кабинете Ергомышева за «чашкой чая» и с удовольствием слушал рассказы бывалого морского волка.

Флотская служба К.Л. Ергомышева складывалась удивительно неровно. Он и награждался многочисленными орденами и медалями, и обвинялся в преступлениях сразу по четырем статьям военно-морского Устава, но был оправдан. Он ходил во внутренние и зарубежные плавания, окончил Николаевскую морскую академию, участвовал в двух высокоширотных экспедициях на остров Шпицберген, командовал миноносцами, транспортами и броненосцами. Командуя транспортом «Иртыш» в составе 2-й Тихоокеанской эскадры, совершил переход с Балтики на Тихий океан и участвовал в Цусимском сражении. Находился в японском плену. Интересно, что почти за 10 лет до этого, в 1896 г., К.Л. Ергомышев был награжден японским орденом Священного сокровища 3-й степени. Среди его российских наград семь орденов и три медали, а также Знак об окончании градусного измерения на острове Шпицберген. Поражало количество пожалованных К.Л. Ергомышеву иностранных наград: семь орденов (Камбоджи, Египта, Франции, Туниса, Швеции, Болгарии и Японии), на принятие и ношение которых он получил высочайшее разрешение.

По возвращении из японского плена К.Л. Ергомышеву присваивается звание капитана 1-го ранга, и он назначается командиром броненосцев сначала «Три Святителя», а затем «Андрея Первозванного».

В 1907 году морская карьера К.Л. Егормышева заканчивается.

Михаил Николаевич не поленился заглянуть в библиотеку морского собрания и в журнале «Морской сборник» за 1900 год в седьмом и одиннадцатом номерах прочитал сообщения о капитане 2-го ранга Ергомышеве.

Первая весьма короткая, буквально в две строчки:

«Ведомости судам, находящимся за границей. В Северном Ледовитом океане. Транспорт «Бакан», командир капитан 2-го ранга Ергомышев. Орудий – 6, офицеров – 8, нижних чинов – 90».

И вторая, более пространная выписка из приказа по морскому ведомству № 192 от 20 ноября 1900 года.

«…В мае месяце текущего года на Шпицберген отправились вновь суда экспедиции, и в числе их вторично участвовал транспорт «Бакан». Несмотря на то что уже в широте Медвежьего острова был встречен довольно густой лед, суда экспедиции достигли русской зимовки спустя 60 часов по выходу из Тромзэ. Надвинувшиеся с северо-востока массы полярных льдов большую часть полярного лета составляли непреодолимую преграду для плавания от Медвежьего острова до Шпицбергена, а также у южной оконечности последнего в Стурфиорде, где предполагалось продолжение работ по градусным измерениям прошлого года. Только благодаря особой настойчивости и преданности делу русских моряков членам экспедиции удалось достигнуть целого ряда новых пунктов и произвести на них предположенные работы. Краткие сведения об этих работах, сделавшиеся известными на международном конгрессе геодезистов и астрономов в Париже, были приветствованы на этом конгрессе как одно из крупнейших событий в ученом мире за последние годы, а сопоставление тяжелых условий для работ прошедшего лета с достигнутыми результатами вызвало справедливую дань удивления перед энергией участников русской экспедиции. Сообщая о сем, Его Высочество ставит себе в особое удовольствие заявить о том значении, которое имело участие в составе экспедиции транспорта «Бакан», и о тех неоценимых услугах, которые были оказаны экспедиции командиром, офицерами и командой этого судна… Без широкого и умелого содействия транспорта «Бакан» той геодезической партии, которой было поручено произвести работы внутри Шпицбергена по связи северной и южной триангуляционной сети, предприятие это, сопряженное с громадными трудностями и опасностями, не могло бы осуществиться. Вместе с тем Августейший Президент академии просит меня передать сердечную благодарность Его Высочества командиру и офицерам транспорта «Бакан» и душевное спасибо его команде за беззаветную преданность службе и интересам экспедиции, причем отметить особые заслуги… командира транспорта «Бакан» капитана 2-го ранга Ергомышева, мичмана Унковского… Исполняя сим волю Его императорского высочества Великого князя Константина Константиновича, мне особенно лестно выразить со своей стороны командиру транспорта «Бакан» и всем офицерам транспорта искреннюю признательность за поддержание доблести русских моряков, нижним же чинам этого судна объявить спасибо».

В 1904 году капитан 2-го ранга Ергомышев был назначен командиром транспорта «Иртыш», который вошел в состав 2-й Тихоокеанской эскадры, отправляющийся на помощь Порт-Артуру.

Старшим помощником Ергомышева стал призванный из запаса лейтенант Петр Шмидт.

Петр Петрович Шмидт, потомственный морской офицер, в третьем поколении, после окончания в 1886 году морского училища в Петербурге служил сначала на Балтике, а затем на Тихом океане во Владивостоке. В 1898 году в звании лейтенанта ушел в запас, уехал в европейскую часть России и плавал на торговых судах. В 1904 году был мобилизован в действующий флот и назначен на транспорт «Иртыш» в составе эскадры Рожественского, но дошел только до Порт-Саида, где был списан по болезни, впоследствии был назначен командиром миноносца на Черноморском флоте, где попал в водоворот революции 1905 года.

В ноябре 1905 года он возглавил Севастопольское восстание на крейсере «Очаков» и объявил себя командующим Черноморским флотом. Интересно, что история знает и другой случай, когда командующим, но уже Тихоокеанским флотом, в начале 90-х годов прошлого столетия объявил себя капитан 1-го ранга, депутат Приморского краевого совета, будущий градоначальник Владивостока.

Севастопольское вооруженное восстание было жестоко подавлено. И по приговору суда лейтенант Петр Шмидт вместе с другими руководителями восстания был расстрелян на острове Березань (близ г. Очакова).

Странным образом о. Березань связан с Владивостоком: в 1912 году на нем проводились испытания новых решений по оборонительному строительству. Результаты испытаний были учтены при строительстве крепости Владивосток.

Мало кому известно, что Петр Петрович Шмидт увлекался живописью. Во всяком случае, известно о двух его картинах. Одна из них называлась «Владивосток при лунном свете» и была удостоена золотой медали на выставке в Хабаровске. Об этом писала газета «Приморские ведомости» в 1914 году, а газета «Владивосток» назвала другую картину П. Шмидта – «Мыс Хингана» – одной из лучших на выставке в Обществе изучения Амурского края.

В наше время образ лейтенанта Шмидта стал как бы расплываться.

С одной стороны, его знают как человека интеллигентного, тонкого, не нашедшего теплоты семейного счастья. Отсюда и возник «Роман в письмах» со случайной попутчицей в купе железнодорожного вагона.

С другой – это любящий отец, недаром крылатое выражение «сын лейтенанта Шмидта» Ильфа и Петрова из «Золотого теленка» пошло гулять по всей России.

А еще это пламенный революционер, возглавивший вооруженное восстание черноморцев на крейсере «Очаков».

И наконец, в последнее время лейтенанта П. Шмидта вполне серьезно объявляют сумасшедшим, которого якобы из всех жизненных передряг выручает мифический дядя сенатор. Достаточно заглянуть во Владивостокскую газету «Новости» за 2004 год, где под рубрикой «несекретные материалы» опубликована такая мешанина из фактов и выдумок о лейтенанте Шмидте, что остается только руками развести…

Собственно, о пребывании в японском плену Ергомышев рассказывать не любил. Как-то он доверительно сообщил Беклемишеву, что одно время заболел истинно «русской болезнью» и пристрастился к обильным возлияниям спиртного. Однако, пережив Цусимскую трагедию и японский плен, избавился от влияния «зеленого змия».

Михаил Беклемишев никогда не увлекался горячительными напитками, что вызывало недоумение со стороны сослуживцев.

Поэтому им обоим нравились вечерние чаепития в тиши кабинета Ергомышева.

Михаил Николаевич пытался узнать, что знали японцы о лодках Владивостока, но Ергомышев ничего конкретно сообщить не мог, пересказав, что ходили слухи среди пленных офицеров с крейсера «Рюрик» о каком-то новом оружии, запускаемом из-под воды, о том, что, возможно, «Петропавловск», на котором погиб адмирал Макаров, был атакован подводной лодкой. Подтвердил он и сведения о том, что к концу войны в Японии появились пять подводных лодок, купленных у США.

Совместные «чаепития» Беклемишева и Ергомышева становились все реже и совсем прекратились в 1914 году, когда Ергомышев ушел в отставку в звании генерал-лейтенанта. Умер он в 1916 году в возрасте 60 лет.

Его жена, Варвара Васильевна, родила шестерых детей. В уголовном деле на ее имя, хранящемся в архиве ФСБ по Калужской области, записано, что она окончила пять классов гимназии в Санкт-Петербурге и до 1917 года была домохозяйкой. С 1917 по 1929 год служила в Калужском Губсобесе делопроизводителем, затем конторщицей, являлась членом Российского теософского общества[13]. Проходила по уголовному делу на членов этого общества и была приговорена к трем годам ссылки в Северный край. Реабилитирована только в 1957 году.

Старший их сын Борис окончил консерваторию и в 1914 году добровольно ушел на фронт, где и пропал без вести. Трое остальных детей – Константин, Татьяна и Кира – были участниками, как и мать, теософского общества и также подвергались репрессиям. Младшая дочь Ксения стала женой Владимира Унковского – участника Русско-японской (1904–1905 гг.), Первой мировой (1914–1918 гг.) и Гражданской (1919–1921 гг.) войн.

Их внук, Владимир Игоревич, подполковник-пограничник, передал эти сведения ректору технического университета во Владивостоке Евгению Петровичу Гуримову.

…Ректор технического университета из Владивостока Евгений Петрович Гуримов прибыл в Париж в составе делегации российских ректоров для участия в конференции по обсуждению Болонского процесса в ноябре 2003 года.

В первую же ночь после прибытия безостановочно ливший дождь внезапно прекратился, и в крохотном номере гостиницы наступила непривычная предутренняя тишина.

Евгений Петрович вышел на балкончик. Под ним лежал Париж. Улица рю Пегаль начинала оживать, и Евгений Петрович наблюдал, как зарождается незнакомая ему жизнь. Утро в Париже подступило как нечаянная радость. В доме напротив балкона загорелись окна, с грохотом распахнулась дверь. Открылось кафе, вкусно запахло кофе и булочками-круассанами. Евгений Петрович вспомнил книгу Эрнеста Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой» и его почему-то дословно запомнившуюся фразу о «нейзильберовых столовых приборах» – «столового серебра» парижской бедноты.

Конференция должна была проходить в знаменитом французском вузе Эколь Политехник, с которого в свое время было заключено соглашение об обмене студентов.

Соглашение не стало формальным. За несколько лет во Владивостоке побывали на практике десятки студентов из этого французского вуза.

Конференция была рассчитана на три дня. Свободной оставалась только суббота. В пятницу Евгений Петрович созвонился с Александром Владимировичем Плотто, телефон которого ему дала куратор программы по обмену студентов Марина.

Евгений Петрович и Марина переписывались по электронной почте, но впервые он увидел ее только в Париже.

Удивился, почему у француженки русское имя, а увидев ее типично славянское лицо, подумал, что, видимо, она из семьи белоэмигрантов, осевших во Франции после окончания Гражданской войны.

Так оно и оказалось. Марина прекрасно говорила по-русски с едва уловимой картавинкой. Оказалось, что она была знакома с Александром Владимировичем Плотто, внуком и полным тезкой своего деда, командовавшего отдельным отрядом миноносцев (подводных лодок) во Владивостоке во время Русско-японской войны 1904–1905 годов.

Евгений Петрович попросил у Марины номер телефона Плотто, созвонился с ним и договорился о встрече на следующий день. Александр Владимирович в телефонном разговоре объяснил, как доехать на метро до места встречи.

Утром следующего дня, к удивлению, быстро сориентировавшись в парижском метро, Евгений Петрович вышел к условленной остановке и увидел ожидавшего его высокого человека с седой, почти белой интеллигентной бородкой. Они поприветствовали друг друга и, по предложению Плотто, прошли в уютное кафе, где за несколькими чашками кофе вдоволь наговорились о событиях Русско-японской войны и участии в ней Александра Плотто-старшего. Довольные друг другом, они тепло попрощались. Александр Владимирович подарил Гуримову свою книгу об адмиралах русского императорского флота, изданную в Париже на английском и французском языках.

С тех пор они состояли в переписке. Александр Владимирович не забывал поздравлять Гуримова по телефону с рождеством Христовым.

Гуримов, в свою очередь, пересылал ему журналы со своими статьями и написанные им книги по истории Русско-японской войны. В ответных письмах Плотто комментировал их содержание и мягко указывал на допущенные неточности.

А когда он получил копии некоторых документов о службе у Колчака первопроходца сварного судостроения в Советском Союзе профессора Виктора Вологдина, то получил довольно эмоциональное письмо:

«Посылаю Вам разного рода бумаги после нашего разговора по телефону:

1) Про В.П. Вологдина[14]:

Удивительно ли? Совпадение ли? Что так далеко друг от друга, и только после короткой «физической встречи» мы встретились вокруг судьбы не «обыкновенной» интересного человека!..»

Александр Владимирович Плотто-младший писал о себе:

«Я родился в Севастополе в мае 1920 года. Моя жизнь в этом городе была совсем короткой – меня увезли, когда мне было всего полгода…

Действительно, мои корни – это члены моей семьи, жизнь которых была тесно связана с флотом….

Долгие годы меня не покидала мысль, которая впоследствии превратилась в убеждение, а убедился я в том, что родина Россия потеряла очень много, не говоря уже о погибших, о жертвах революции, Гражданской войны, сколько живых сил, сколько умов и талантов были потеряны для России!

О всемирно известных эмигрантах, которые прославили свои имена в разных областях науки, техники, культуры, искусства, знают все. Но есть и другие, о которых не говорят…»

Наверное, он имел в виду и своих родных отца и деда.

Однажды Александр Владимирович прислал Гуримову копию воспоминаний своего деда «Начало подводного плавания», изданных в Нью-Йорке в 1947 году плавания, со своими комментариями и исправлениями[15]. На первой странице автограф с текстом: «Внуку Алику на память о дедушке».

В предисловии к воспоминаниям издатель капитан 1-го ранга В.П. Шмитт написал следующее:

«Контр-адмирал Александр Владимирович Плотто, ныне находящийся с семьей в Афинах в большой нужде и страдающий тяжелой болезнью, прислал мне свои воспоминания о начале русского подводного плавания и поручил мне редактировать его записки.

Александр Владимирович был старшим офицером на учебном судне «Европа», когда я плавал минным офицером и преподавателем в Учебно-Минном Отряде Балтийского Флота в 1907 году, и стал другом моим и моей семьи. Я близко узнал этого исключительного человека, выдающегося и образованного офицера. Прямой, честный, благородный и удивительно отзывчивый, как человек, – он совмещал эти качества на службе с твердостью, прямотой, высоким пониманием офицерского долга и умел обращаться с подчиненными, в особенности с командой. Он умел пользоваться обстановкой с большой находчивостью и всегда как-то овладевал обстоятельствами, не поддавался им, торжествовал над ними и, как последствия показывали, всегда находил правильную линию поведения. Он обладал на службе большим административным и организационным талантом, тактом, правдивостью и поразительной скромностью».

…Телефонный звонок прервал и без того не очень крепкий сон Евгения Петровича. Звонили из Парижа. Человек с мягко грассирующим выговором попросил к телефону господина Гуримова, который сразу узнал голос Александра Владимировича Плотто.

Александр Владимирович сообщил, что получил очередной номер журнала «Восточный базар» и прочитал историю о гибели транспорта «Иртыш» и пленении его экипажа.

Речь шла о выставке префектуры Симанэ из Японии в Пушкинском театре университета. Помимо других экспонатов, на выставке были представлены материалы из музея Дома культуры Ваки г. Гоцу. Фотографию экипажа «Иртыша» из буклета этой выставки Евгений Петрович поместил в рассказе, опубликованном в журнале «Восточный базар».

Между тем Александр Владимирович продолжал:

– Я внимательно рассмотрел фотографию, которая высоким качеством, к сожалению, не отличается. Поэтому пришлось пользоваться лупой с большой степенью увеличения. К сожалению, капитана 2-го ранга Ергомышева (а это командир «Иртыша») я на фотографии не обнаружил. Зато в центре находится лейтенант Петр Шмидт. – И он немного помолчал. Евгений Петрович даже сразу не нашелся, что ответить. В телефонной трубке снова послышался голос Александра Владимировича: – В общем-то, личность и жизнь Шмидта богата всякими событиями. Но при проходе второй Тихоокеанской эскадры через Суэцкий канал, кажется в Порт-Саиде, Шмидт был списан с «Иртыша».

Они еще, наверное, с полчаса говорили о событиях Русско-японской войны, обсуждали другие вопросы.

…Однажды генеральный консул Японии во Владивостоке обратился к Евгению Петровичу c просьбой устроить фотовыставку префектуры Симанэ, которая и состоялась в Пушкинском театре в начале 2006 г. На ее открытии присутствовали работники консульства Японии во главе с генконсулом, студенты и преподаватели вузов Владивостока. Среди материалов выставки были и такие, которые отражали события Русско-японской войны 1904–1905 гг.

Целый раздел был посвящен эпопее транспорта «Иртыш», бывшего парохода «Бельгия», закупленного Россией в 1904 г. и включенного в состав 2-й Тихоокеанской эскадры адмирала Рожественского.

Во время Цусимского боя 28 мая 1905 г. транспорт получил многочисленные повреждения и затонул (по некоторым данным, был затоплен командой) в 2–3 милях от побережья префектуры Симанэ у деревни Ваки (кстати, во многих справочниках почему-то указывается, что транспорт «Иртыш» затоплен у берегов Кореи).

Команда «Иртыша» в полном составе (256 человек) устремилась на шлюпках к спасительному песчаному берегу. О том, что это русский корабль, местные жители узнали лишь по российским флагам на шлюпках.

Сначала обитателей деревни Ваки охватила паника. Они решили, что русские войска высадили десант и атакуют японское побережье. В спешном порядке женщины и дети были эвакуированы в глубь побережья к сопкам. После высадки русских моряков, которые не предпринимали никаких враждебных действий по отношению к жителям, японцы вначале стояли отдельными группками поодаль, наблюдая за врачом, оказывающим помощь раненым. Затем стали подходить ближе, разводить костры и готовить еду. В благодарность за это русские моряки дарили японцам часы и делились запасами провианта.

Прошло время. Почти все спасенные русские моряки смогли вернуться на родину, «где до сих пор проживают их внуки». Эта фраза – из буклета выставки.

Деревня Ваку вошла в состав г. Гоцу, в котором ежегодно проводятся торжественные мероприятия в честь событий более чем столетней давности. В Доме культуры Ваку образован музей, посвященный морякам с транспорта «Иртыш». Фотографии экспонатов музея и легли в основу фотовыставки, организованной префектурой Симанэ и генеральным консульством Японии во Владивостоке. На изящно оформленных фотографиях запечатлены судовые фонари, каски, винтовки, другие предметы с транспорта «Иртыш». Особенно трогательна фотография семьи Фукума, представительница которой держит в руках табличку с именем покойного русского моряка, за чьей могилой ухаживает эта семья. Всего в префектуре Симанэ известны 17 мест, где покоится 21 русский военный.

После окончания работы выставки ее материалы были переданы в музей технического университета.

Буквально через месяц Евгений Петрович был командирован в г. Тоттори для участия в работе Профессорского собрания из университетов пяти стран (Японии, России, Китая, Кореи, Монголии). Ему предстояло из Ниигаты лететь до Осаки, там переночевать и на следующий день на поезде проследовать в г. Тоттори.

В Осаке Евгения Петровича встречали два японца, знакомые по их работе в генеральном консульстве во Владивостоке. Поздно вечером они поужинали в недорогом крошечном кафе, и один из них подарил Евгению Петровичу набор открыток с видами Тоттори. Дело в том, что в пригороде этого города, на побережье Японского моря, природа создала что-то вроде мини-пустыни с песчаными дюнами. Японцы немного изъяснялись по-русски и рассказали, что недалеко oт этих дюн установлен обелиск в память о захоронении русских морских офицеров, тела которых были найдены японскими рыбаками в море после Цусимской трагедии в июне 1905 г.

В стерильно чистом вагоне скоростного поезда, наблюдая через оконное стекло за жизнью трудовой Японии, Евгений Петрович уже который раз удивлялся геометрической четкости рисовых чеков, ухоженности деревень и городов, мини-размерами кажущихся игрушечными домиков, собранных как будто из кубиков известной еще из детства увлекательной игры.

Несмотря на спрессованность времени, Евгению Петровичу все-таки удалось побывать на песчаных дюнах и упросить гостеприимных хозяев показать обелиск русским военным морякам.

Погода стояла пасмурная, с утра моросил мелкий надоедливый дождик. Дюны не впечатлили: песок – он и в Африке песок. Хотя удивительно другое – величаво шествующие верблюды, жующие вечную жвачку, прикрывая тяжелыми веками безразличные ко всему миру глаза. Если бы не прохладная, дождливая погода да своеобразный облик туристов, то можно было бы представить, что находишься где-нибудь в Египте. Евгений Петрович рассказал японцам (при помощи переводчицы, конечно) о том, как в Египте, получив два доллара с туристов (обычно русских) за поездку верхом на верблюде, владельцы требовали с них уже десять, чтобы ссадить обратно на песок. Не поняв комичности ситуации, японцы дружно заверили, что у них такого не бывает, потому что для того чтобы прокатиться на верблюде, надо купить билет.

Километров через пятнадцать от японской «пустыни» они подъехали к обрывистому и каменистому, поросшему редкой растительностью берегу. У одной из расщелин, круто уходящих вниз, была устроена небольшая автостоянка. Далеко внизу спокойно плескалось море, напоминая родные места рядом со спортлагерем «Политехник», расположенным на берегу Уссурийского залива.

На небольшой видовой площадке, чуть выше автостоянки, был установлен стенд с надписями на русском и японском языках, а вниз уходили крутые пролеты лестниц с деревянными ступеньками. Спустившись вниз и перебравшись по каменным подобиям ступенек через небольшую скалу, увидели маленький заливчик, треугольником втиснувшийся между почти отвесных скал. На одной из них находился невысокий памятный столбик. К монументу синей широкой лентой была прикреплена черная корзина с алыми розами. Напротив него на естественной каменной плите выбиты иероглифы, а между ними установлен стенд с надписями на японском и русском языках.

На стенде верхней площадки было начертано следующее:

«В ЧЕСТЬ ПРОВЕДЕНИЯ 7-го САММИТА АДМИНИСТРАЦИЙ РЕГИОНОВ БАССЕЙНА ЯПОНСКОГО МОРЯ ПО ВОПРОСАМ МЕЖДУНАРОДНОГО ОБМЕНА И СОТРУДНИЧЕСТВА ИНФОРМАЦИЯ О ПАМЯТНИКЕ НА МЕСТЕ, ГДЕ БЫЛИ ОБНАРУЖЕНЫ ТЕЛА РОССИЙСКИХ ВОЕННО-МОРСКИХ ОФИЦЕРОВ».

27 мая 38 года эпохи Мэйдэн (1905 г.) завершились военные действия в Японском море. Примерно через три недели после этих событий двое рыбаков из бывшей деревушки Тадзири в открытом море в 20 километрах от гавани Тадзири обнаружили тела двух российских военно-морских офицеров и отвезли их в гавань деревушки. Говорят, что тогда были и противники такого поступка. Однако были и другие мнения. Многие говорили, что раз уж эти люди умерли, то было бы уважительно по отношению к их памяти похоронить их и отслужить панихиду. Эти слова вызвали сочувствие в сердцах людей, и тела двух офицеров были похоронены по всем правилам на взморье с белым песком, обмываемом синими морскими волнами и окруженном зелеными соснами.

После окончания Русско-японской войны и установления мирных отношений с Россией приехали предполагаемые родственники этих офицеров, и останки погибших были перевезены на их родину в Россию и перезахоронены.

В районе Тадзири, в местечке Цубакида-ни, усилиями ныне покойного г-на Савада Рэйдзо (Мэйдзи 21 г. (1888) – Сева 45 г. (1970)), уроженца местечка Урадомэ уезда Ивами и бывшего представителя Японии в ООН, в 37 году эпохи Сева (1962 г.) недалеко от того места, где были обнаружены тела погибших офицеров, был установлен обелиск с памятной надписью, символизирующий человеколюбие жителей деревушки Тадзири тех лет «10.11.2000 ПРИМОРСКИЙ КРАЙ (РОССИЯ) ПРЕФЕКТУРА ТОТТОРИ (ЯПОНИЯ)».

Фамилии русских моряков не удалось отыскать ни в мэрии города Тоттори, ни в том местечке, где был установлен мемориал.

…Евгению Петровичу позвонили из Японского центра во Владивостоке и пригласили возглавить группу из десяти человек для участия в «Русском фестивале» в г. Гоцу. Фестиваль был приурочен к годовщине высадки экипажа транспорта «Иртыш», затонувшего у японского побережья от повреждений, полученных в Цусимском сражении. Он дал согласие, и вот в конце мая после полуторачасового перелета и утомительного девятичасового путешествия на автобусе по дорогам западного побережья Японии группа прибыла в г. Гоцу.

Состав группы был довольно разношерстным. Познакомились они еще во время организационного сбора, однако и до этого многие знали друг друга хотя бы «шапочно».

Сразу по приезде состоялся прием у мэра города Гоцу: обмен приветствиями и сувенирами, а после этого группу «разобрали» по семьям. Евгений Петрович попал в семью, которая состояла из трех человек, и сразу же ощутил ненавязчивую заботу. Главе дома было уже 74 года, он плоховато видел и слышал, но как приятно было наблюдать теплые, не показные, по-человечески добрые отношения между членами семьи.

Дом находился буквально в ста метрах от места высадки экипажа транспорта «Иртыш» и памятного знака, посвященного этому событию. В один из чудом свободных вечеров Евгению Петровичу удалось походить босиком по прибрежному песку. Прибой был довольно сильным, его даже несколько раз окатили набежавшие холодные волны.

Наверное, и сто лет назад волны так же накатывались на берег и моряки с «Иртыша» боролись с прибоем, вытаскивая шлюпки на берег.

Из Ниигаты в г. Гоцу и обратно группа добиралась на специально заказанном автобусе. Автобус мчался по скоростному шоссе, и мимо его окон проплывала бесконечная череда залитых водой рисовых чеков, на поверхности которых ровными рядками зеленели рисовые всходы. «Карточные» домики японских деревень, прямоугольники складов и промышленных предприятий, небольшие кладбища с буддистскими надгробиями напоминали о прошлых визитах в эту загадочную страну. Величаво подступали к самой дороге или убегали вдаль ажурные мачты высоковольтных передач и совсем завораживали окаймляющие долину отроги заснеженных гор, на переднем плане которых зеленели совсем похожие на приморские, сопки, окутанные сиреневым туманом.

Иногда автобус нырял в пробитые в скалах туннели, и Евгению Петровичу вспоминались советы одного из японских специалистов, обучавщих россиян в начале 90-х годов малому и среднему бизнесу, о том, что в первую очередь для экономического развития Приморья необходимо было спрямить дороги.

Под многочисленными мостами протекали реки, речки и речушки, несущие свои воды к Японскому морю, которое показывалось неожиданно в разрыве между сопок и которым можно было любоваться с видовых площадок, где автобус останавливался для короткого перерыва.

Поражала чистота на дорогах, обилие деревьев и особенно цветов: у дорог, на стоянках, возле домов, в самых неожиданных местах. Может быть, из-за времени года, но Евгению Петровичу показалось, что среди цветов преобладал желтый. И еще запомнились гортензии с пышными гроздьями самых разных оттенков голубого и синего цветов.

В городе Гоцу группу принимали очень тепло. Они участвовали в конкурсе по составлению букетов из живых цветов по правилам одного из видов японского искусства «икебана», их учили «чайной церемонии», показали предприятия малого и среднего бизнеса по производству черепицы и металлоизделий. Причем Евгений Петрович отметил, что некоторые станки и оборудование предприятия металлоизделий идентичны установленным в Центре передовых технологий и Центре металлообработки технического университета, которые вуз получил в свое время с помощью японской корпорации «Ротобо».

Группу принял губернатор префектуры Симанэ, после чего их познакомили с достопримечательностями столицы этой префектуры г. Мацуэ, в том числе с древнеяпонским замком, в котором во время визита происходили съемки какого-то фильма. На обратном пути заехали в дегустационный зал, где можно было попробовать несколько видов виноградных вин, изготавливаемых в префектуре Симанэ из собственных сортов винограда.

Дорога после этого не показалась такой длинной, и ехали под аккомпанемент песен, исполнявшихся и русскими, и японцами, на которых дегустация вин оказала свое особое влияние.

Но, конечно, самыми запоминающимися оказались дни, посвященные транспорту «Иртыш» и событиям далекого 1905 года.

Евгений Петрович вспомнил одну из первых командировок в город Тоттори, для участия в собрании профессоров университетов стран АТР, когда ему удалось выкроить один день для поездки в г. Гоцу, где располагался Дом культуры Ваки, в котором хранились вещи моряков и предметы с транспорта «Иртыш». Дорога туда и обратно должна была занять более восьми часов. Время командировки совпало с сезоном дождей в Японии. Дождь сопровождал Евгения Петровича, не переставая, все эти дни, и под его надоедливый аккомпанемент он выехал на экспрессе из двух вагонов к месту назначения.

Через вагонное окно сквозь водную пелену Евгений Петрович наблюдал дождливо-будничную жизнь японской глубинки. Супераккуратные минидомики, цветники и огороды, обязательные, словно по линейке вычерченные геометрические фигуры (прямоугольники, квадраты и даже треугольники) рисовых чеков, огромные гирлянды с гроздьями гортензий, большинство из которых ярко-фиолетовой окраски. Возле домиков семейные кладбища с каменными столбиками буддистских надгробий. Несколько раз поезд пересекал реки, вздувшиеся от дождя и пожелтевшие от поднятой со дна глины. Одноногие цапли застыли, как скульптурные композиции в болотистых поймах. Пахнуло детством, полузабытым, но все еще таким родным. Природа чем-то напоминала уссурийские места. Иногда поезд выскакивал на берег моря, и тогда все вокруг волшебным образом менялось.

И Евгений Петрович представлял себе берега Амурского залива, вдоль которых пролегла Транссибирская магистраль. Несколько раз в вагон заходил контролер, снимал фуражку, кланялся, долго извинялся за беспокойство.

На вокзале в городе Гоцу его встретил представитель префектуры Симанэ и знакомый по японскому консульству во Владивостоке, немного изъяснявшийся по-русски.

Они подъехали к небольшому двухэтажному домику, сняли обувь и прошли в просторную комнату на первом этаже, где в трех больших стеклянных шкафах были выставлены экспонаты, представили госпожу Тамако Морисаки, которая вместе с мужем создала этот небольшой музей. В доме были зал для концертов, большая кухня, компьютерный класс. Здесь собирались жители окрестных домов для совместного досуга.

Евгения Петровича, собственно, интересовала та самая фотография офицеров транспорта «Иртыш», о которой они говорили с Александром Владимировичем Плотто, историком из Парижа, и Евгений Петрович предполагал, что в музее находится ее оригинал. Но, к большому разочарованию, увидел только копию. Как она попала в Японию, тоже осталось загадкой.

Евгений Петрович подарил госпоже Морисаки свои книги о Русско-японской войне и попросил сделать копии с некоторых экспонатов музея. Интересно, что они были расположены по какой-то особой системе: среди предметов, принадлежащих «Иртышу», находились и другие, уже современные. Так, например, была выставлена переписка с центральным военно-морским музеем из Санкт-Петербурга, с Российским Морским собранием, а к артиллерийским гильзам прислонилась картонка с подписями музыкантов известного Владивостокского трио: С. Арбуза, А. Капитана и Н. Ляхова.

Госпожа Морисаки сообщила, что лет двадцать назад, рассчитывая найти золото на борту затонувшего «Иртыша», была организована экспедиция по его подъему, которая окончилась неудачей. Но членами экспедиции был поставлен памятник на месте высадки русских моряков, а жителями поселка Ваки насажена роща. Ежегодно, начиная с 1965 года, здесь проходит церемония поминовения погибших.

Евгений Петрович побывал на этом месте, поклонился памятнику и недолго постоял на песчаном берегу, на который накатывали волны Японского моря, как и сто лет тому назад. В 1906 г. экипаж «Иртыша» почти в полном составе вернулся на родину, через Владивосток. По странному стечению обстоятельств, перевозил его пароход Доброфлота «Тамбов», на котором в свое время служил Петр Петрович Шмидт.

А в г. Мацуэ, куда Евгения Петровича доставили на автомобиле, Вакацуки Синдзи из отдела культуры и международных связей подарил буклет на русском языке со своим рассказом об истории «белого коня».

Из мировой истории известно, что победитель въезжал в поверженные города и крепости на белом коне, хозяином которого, естественно, был он сам. Но правил без исключений не бывает.

В январе 1905 года комендант Порт-Артура генерал А. Стессель и руководивший осадой этой крепости генерал М. Ноги встретились в китайском городе Шиньяне, чтобы подписать договор о сдаче крепости Порт-Артур. Вот там А. Стессель и подарил Ноги своего белоснежного арабского скакуна[16]. Генерал Ноги был очень растроган этим подарком и назвал коня Суго, взяв в название первую букву фамилии Стесселя. Японскому генералу до того полюбился конь, что он по возвращении в Японию взял его с собой. До наших дней в конюшне бывшего дома генерала Ноги в Токио сохранилась табличка с именем Суго.

На исходе 1906 года Суго перевезли в префектуру Тоттори, на племенной конезавод. К тому времени белому коню Стесселя исполнилось десять лет. У Суго было многочисленное потомство – более 80 жеребят. Все они пошли в отца и отличались высокой породистостью. Одного даже отправили в Токио в подарок генералу Ноги и дали коню имя в его честь.

В 1915 году, через 8 лет после пребывания на конезаводе, Суго переправили в префектуру Симанэ на остров Окинасима. К этому времени возраст Суго подошел к предельному для лошадиной жизни – ему исполнилось 18 лет. Ухаживал за Суго военный ветеринар. Ему помогали местные жители, которые сентиментально называли коня «Суго-Сан». Окруженный заботой и вниманием, белый аргамак прожил рекордную по продолжительности лошадиную жизнь длиной почти в 23 года и тихо скончался от старости 27 мая 1919 года.

Суго похоронили на вершине небольшого холма на острове Окинасима. И в наши дни на этом кладбище посреди могил людей можно увидеть каменный монумент, за которым присматривают жители округи.

Каждый год 21 мая Краеведческое общество префектуры Симанэ проводит заупокойную службу, отмечая очередную годовщину со дня смерти Суго.

История изобилует аналогиями в разной ипостаси. Как-то Евгению Петровичу попались на глаза воспоминания американца, который пересказывал некоторые события Второй мировой войны[17].

Речь шла о подготовке покушения на союзного главного командующего войсками антигитлеровской коалиции генерала Эйзенхауэра, которого американцы звали Айк. Акция была поручена известному террористу Отто Скорцени. Акция состоялась, но погиб двойник Айка, подполковник Болдуин Смит. Тогда же был ранен и отец рассказчика.

– В те годы янки неплохо поддали немцам, – поддакнул слушатель.

– Вы так думаете? – улыбнулся собеседник.

– Все так думают, кто не видел войны. А вот отец говорил, что на деле немцам спину сломали русские. На Востоке бои были во много раз сильнее, чем на Западе…

Отец говорил, что перед нами колбасники сами открывали фронт. Однажды он был в одном штабе, когда немцы прислали своего представителя и просили ускорить продвижение вперед. Оказалось, русские подошли слишком близко и могли захватить табун лошадей. В том табуне был белый жеребец. Его Гитлер хотел подарить японскому Микадо в честь победы над Советами. Пока победы не было, жеребца сохраняли. И немцы не желали, чтобы символический конь достался русским.

А на фотографиях у отца я видел, как генерал Джордж Паттон-младший гарцевал на этом жеребце во главе своего механизированного корпуса. Одним словом, умора!

…Свои впечатления о поездках в Японию Евгений Петрович опубликовал в журнале «Восточный базар» и очень удивился, когда получил письмо по Интернету:

«Здравствуйте, Евгений Петрович!

Обращается к Вам Унковский Владимир Игоревич из Калуги. Мне 57лет. Подполковник пограничных войск в отставке. На пенсии занимаюсь историей своего рода. Можно сказать, совершенно случайно мне попалась Ваша публикация «Еще одна японская история», которая меня сильно заинтересовала, и вот почему. В статье рассказывается о трагической гибели транспорта «Иртыш» в мае 1905 года и о том, как японцы трогательно хранят память о русских моряках. Дело в том, что я являюсь правнуком командира этого транспорта капитана 2-го ранга Ергомышева Константина Львовича. Его дочь Ергомышева Ксения Константиновна вышла замуж за моего деда Унковского Владимира Николаевича, проживавшего в городе Калуге, где впоследствии родился мой отец и мы с братом. У нас остался фотоархив Ергомышевых, где в том числе есть снимки транспорта «Иртыш». Жена командира корабля Варвара Васильевна (урожденная Захарьина) похоронена в городе Калуга в июне 41 года. Потомки Константина Львовича Ергомышева, ставшего впоследствии генерал-майором, проживают ныне во Франции и Германии, и с ними мы поддерживаем связь. Вы сообщили, что экспозиция фотовыставки префектуры Симанэ, где есть фотографии личных вещей команды «Иртыша», находится в музее Вашего университета. Нас с братом эти фотографии заинтересовали. Мы просим Вас помочь их каким-то образом получить. В ответ готовы предоставить имеющуюся информацию об «Иртыше» и его командире.

С уважением, Владимир Унковский».

Евгений Петрович тут же ответил Владимиру Игоревичу, а через несколько дней отправил по почте копии материалов по транспорту «Иртыш».

В эти же самые дни Владимир Александрович Карташов, капитан научно-исследовательской яхты технического университета «Искра», сообщил, что яхта ставится в ремонт в одном из портов Кореи.

Евгений Петрович в шутку предложил:

– А в Японию не зайдете?

Владимир Александрович сразу же загорелся:

– А что, есть возможность?

Евгений Петрович рассказал о транспорте «Иртыш», погибшем недалеко от берега японской префектуры Симанэ.

Шутка превратилась в идею, и Евгений Петрович связался с японцами, знакомыми по предыдущей поездке в эту страну. В рекордно короткие сроки были оформлены необходимые документы.

После возвращения из похода, который можно назвать и экспедицией, и визитом Владимир Александрович представил Евгению Петровичу множество фотографий и эмоций. Оказалось, что к этому времени «Иртыш» уже был взорван. Несколько погружений, которые совершили водолазы-любители, не дали практически никаких результатов, а последнее из них едва не завершилось трагедией, все-таки сорокаметровая глубина связана с определенным риском.

Членами экспедиции были установлены две памятные доски: одна на берегу у знака, воздвигнутого японцами на месте высадки экипажа «Иртыша», а вторая – на дне моря у остатков корпуса корабля. На досках надпись: «В память о российских моряках-участниках Цусимского сражения. Искра, 2007 г.».

Через некоторое время Евгений Петрович получил бандероль из Калуги с коротеньким письмом.

«Уважаемый Евгений Петрович!

Еще раз благодарю Вас за внимание к моей просьбе. Посылаю Вам материал, расширяющий представление о Ергомышеве Константине Львовиче и его семье. Надеюсь на то, что он будет для Вас интересен. Прошу извинить за качество фотографий, им более ста лет. При возможности передайте, пожалуйста, японской стороне, особенно госпоже Томако Морисаки, сердечную благодарность за такое трогательное отношение к памяти членов транспорта «Иртыш». Низкий ей поклон и самые добрые пожелания здоровья и благополучия.

Еще раз спасибо Вам.

С уважением, Унковский. 12 ноября 2007года».

С точки зрения истории, и близкой и далекой, сто с лишним лет со дня окончания Русско-японской войны 1904–1905 годов на юбилей не тянут.

Скорее всего, это дата величайшей трагедии, разыгравшейся в отношении государств-соседей, а вернее народов.

Особую страницу в историю Русско-японской войны вписали корабли Владивостокского отряда крейсеров. К началу войны в состав отряда входили 5 крейсеров, 11 миноносцев и 13 подводных лодок. В серии русских океанских крейсеров первым был «Рюрик». Он вступил в строй в 1895 г. и к тому времени считался одним из сильнейших крейсеров мира, отличался хорошей мореходностью и большой автономностью. Этот крейсер был известен в Японии еще задолго до начала военных действий. Дело в том, что в 1896–1897 гг. крейсер «Рюрик», а также крейсер «Память Азова» совершили переход из Балтики на Дальний Восток и длительное время провели в Японии, в порту Нагасаки. А в 1901 г., в Метрической книге Успенского кафедрального собора во Владивостоке появилась запись за № 64: «24 марта крещен Владимир, китайский мальчик неизвестного имени и неизвестных родителей, 8 лет, взятый во время военных действий десантным отрядом крейсера 1-го ранга «Рюрик» в деревне Тзинь-Чхоу (близ Тяньзиня) с наречением именем Владимир и присвоением фамилии «Рюриков» в честь крейсера «Рюрик»…

С января по август 1904 г. Владивостокский отряд крейсеров совершил 6 походов, вызвав панику в деловых кругах Японии, США и Англии, вследствие чего значительно сократилось торговое судоходство у берегов Японии.

…Рано утром 14 августа 1904 г. Владивостокская эскадра из 3 крейсеров подошла к месту предполагаемой встречи с Порт-Артурской эскадрой в Корейском проливе. Но вместо русских кораблей их встретила в полном составе (7 крейсеров) эскадра японского адмирала Камимуры. Завязался жестокий бой. Шедший концевым, «Рюрик» получил попадания в кормовую часть, было выведено из строя рулевое управление, и крейсер потерял ход. В бою погиб командир корабля, капитан 1-го ранга Евгений Александрович Трусов. Два других крейсера в течение нескольких часов пытались помочь «Рюрику», отвлекая огонь противника на себя, а затем стали прорываться на север, «Рюрику» удалось восстановить ход и его скорость достигла 8 узлов, но все орудия оставались выведенными из строя. Это давало надежду японцам на быстрый и легкий захват корабля. Они прекратили огонь и приблизились, готовясь взять «Рюрик» на буксир. Лейтенант К. Иванов, принявший командование корабля на себя, направил «Рюрик» на ближайший крейсер врага, пытаясь его таранить. В это время кондуктор Коротков выпустил торпеду из уцелевшего минного аппарата. Японцы отошли и вновь открыли ураганный огонь по «Рюрику», превратившемуся в дымящуюся груду металлолома. Продолжать бой русский корабль уже не мог. Не желая сдаваться врагу, лейтенант К. Иванов приказал открыть кингстоны. Оставшиеся в живых моряки убрали погибших с палубы, плотно задраили двери и покинули корабль. «Рюрик» накренился на левый борт, потерял остойчивость и затонул. Погибли 204 человека, ранено было 305 моряков.

А через 9 с половиной месяцев рядом с «Рюриком» легли на дно Корейского пролива корабли 2-й Тихоокеанской эскадры, погибшие в Цусимском бою.

Точные координаты места, где был затоплен крейсер «Рюрик», остались неизвестными.

И вот в 2004 году, при подготовке к 100-летней годовщине Русско-японской войны технический университет решил направить на место гибели «Рюрика» экспедицию. Эту идею выдвинул капитан мореходной яхты «Искра» Владимир Карташов. Яхта «Искра» являлась морской лабораторией технического университета и благодаря выигранному гранту была снабжена уникальным навигационным и акустическим оборудованием. Идею экспедиции поддержало командование Тихоокеанского флота.

Яхта «Искра» вышла в море именно с того самого места, с которого в свой последний поход ушел крейсер «Рюрик».

Начальник экспедиции Николай Москалев, в прошлом военный моряк, подключившись к организации экспедиции, провел большую работу по поиску исторических, архивных материалов, которые могли бы с максимальной точностью помочь определить тот район, где погиб «Рюрик». Много материалов предоставили музей и библиотека технического университета. На просьбу о взаимодействии активно откликнулись Морской архив в Санкт-Петербурге и японская сторона.

Было обследовано 3 отдельных квадрата морского дна размерами соответственно сорок восемь, двадцать три и около десяти квадратных миль. В общей сложности поиски продолжались 10 дней. И, как выяснилось, наиболее точными оказались данные японской стороны, а именно данные адмирала Камимуры.

В итоге специалисты яхты получили акустическое изображение лежащих на глубине 132 метра по ходу течения останков корабля, которые с очень высокой долей вероятности являются «Рюриком».

Экспедиция завершилась 27 июля 2004 года. В местной прессе сообщили, что начальник экспедиции и капитан яхты доложили командующему Тихоокеанским флотом адмиралу Виктору Федорову, ректору технического университета Евгению Гуримову об успешном выполнении задачи.

В советское время Главком ВМФ адмирал В. Чернавин приказом № 310 от 19 декабря 1956 года включил в число «памятных мест славных побед и героической гибели кораблей русского и советского флота» место гибели крейсера. С этого времени на предполагаемом месте гибели крейсера «Рюрик» все корабли советского ВМФ отдают ему воинские почести, предусмотренные корабельным уставом.

Теперь известны точные координаты места, где покоится крейсер «Рюрик» – корабль, гибель которого – лишь одна из страниц событий более чем 100-летней давности. Да, эта война не принесла славы России, но не пристало нам забывать, что и она была полна героизма и отваги, преданности Отечеству и патриотизма русских солдат и офицеров.

Для многих наших современников Русско-японская война ограничивается только рамками понятий «Порт-Артур», крейсер «Варяг», «Цусима». На самом деле война прокатилась по судьбам сотен тысяч россиян всех сословий, и, как бы мы ни воспевали стойкость, храбрость и мужество русских солдат, матросов, офицеров, генералов и адмиралов, финал этой войны не только ознаменовался позорным для России миром, не только показал техническую отсталость ее армии и флота, но и создал революционную ситуацию в стране. Это был первый звонок, первый сигнал, первое предупреждение российскому народу, от которого всего один шаг длиной в какой-то десяток лет до войны Гражданской, порожденной следующей войной России в XX веке – Первой мировой.

Вещие слова, слова-предупреждения всему человечеству были сказаны вице-адмиралом С.О. Макаровым, одним из самых ярких представителей военно-морского флота России конца XIX – начала XX вв.: «Помни войну».

А помнить – значит не допустить войны, не допустить трагедии народов. А для этого надо знать историю и… помнить войну.

…В канун 100-летия подводных сил России во Владивостоке заканчивали строительство мемориального комплекса «В память подводников всех поколений».

После нескольких выступлений Евгения Петровича в средствах массовой информации с просьбой о помощи в достройке этого комплекса последовала масса телефонных звонков с самыми разными предложениями.

Кто предлагал лес, кто краску, кто уточнял, куда перевести или принести деньги…

Однажды, когда Евгений Петрович со строителями согласовывал технические вопросы по установке мемориала, к ним подошел бомжеватого вида мужичок и обратился к начальнику военно-морского факультета, поскольку тот был в форме капитана 1-го ранга:

– Ну где тут у Вас подводная лодка строится?

– Да вот она, – ответствовал капитан 1-го ранга.

– Я помогать пришел, лопату мне давайте, – потребовал мужичок.

– Пожалуйста, поступайте в распоряжение вон того капитана 1-го ранга, – направил его начальник факультета.

– Да, еще, – остановился добровольный помощник, – Вам ведь и деньги нужны?

– Ну а как же, – развеселился начальник факультета и хитро подмигнул Евгению Петровичу.

Мужичок сунул руку в карман довольно-таки потрепанной куртки, извлек оттуда две смятые бумажки достоинством по 100 долларов каждая и молча протянул Евгению Петровичу, угадав в нем старшего. Евгений Петрович подозвал офицера, отвечавшего за сбор средств, попросил его принять взнос и спросил у добровольца:

– А как Вас записать?

– Вася-подводник я, – пробурчал тот и, опираясь на лопату, поднялся на бугор ковырять мерзлую землю.

На одной из памятных досок, установленных у мемориала, среди названий организаций и фамилий граждан, которые внесли средства на строительство мемориала, значится теперь и надпись: «Вася-подводник».

Еще один звонок Евгений Петрович получил от учительницы начальных классов из школы № 13 г. Уссурийска, в которой он учился в свое время.

Проживала учительница теперь во Владивостоке и попросила о встрече, чтобы рассказать о своем отце-подводнике, репрессированном в 1938 г.

Евгений Петрович послал за ней машину и через некоторое время встречал в кабинете пожилую женщину, опирающуюся на тросточку, с живыми, не утратившими интерес к жизни, глазами.

Оказалось, что Идея Николаевна Романова помнит его еще со школы, где он был, как выразилась она, «большим пионером». Из беседы, длившейся долго и собравшей в моей приемной много людей, узнал довольно-таки интересные случаи не только из жизни ее семьи, но и из жизни родной школы. Достаточно сказать, что Идею Романову, оказавшуюся в Ташкенте, куда ее загнала судьба «врага народа», пригласил в школу не кто иной, как тот самый директор школы, который вручал Евгению Петровичу, тогда просто Жене, серебряную медаль, а также вытащил из неприятной истории с милицией.

Перескакивая с личных воспоминаний о своей семье на рассказ об отце, потом на общих знакомых по школе, Идея Николаевна поведала историю о трагедии бригадного комиссара Николая Михайловича Карасева.

Она передала в дар музею бесценные материалы: подлинники и копии некоторых документов того такого далекого и такого близкого времени.

Среди этих материалов были: копия письма, написанного 21 октября 1939 г. ученицей 3-го класса «А» 125-й школы г. Ташкента Идеей Карасевой к «Дорогому нашему отцу Иосифу Виссарионовичу» с просьбой «помочь нам разыскать папу», вырезки из центральных газет, архивные справки, фотографии и даже чудом уцелевшая газета «Красный подводник» с грифом «Без выноса из части».

Как рассказала Идея Николаевна, все началось с заметки в газете «Известия» за 12 сентября 1990 г. На первой странице газеты красовался первый и последний президент СССР Михаил Горбачев с обращением к начальствующим органам «Об укреплении законности и правопорядка». На последней опубликована небольшая заметка Ильи Окунева: «1937 год: визит дружбы, обернувшийся трагедией» о заходе американской эскадры во Владивосток и последовавших за ним репрессиях командного состава Тихоокеанского флота.

Идея Николаевна была убеждена, что на снимке, опубликованном в газете, запечатлен и ее отец, хотя разглядеть детально этот газетный снимок не представлялось возможным – одни смазанные лица, кроме первого плана с заместителем командующего флотом Г. Окуневым.

Эта уверенность основана, наверное, обостренным чувством родственных связей, тем более что репрессиям подверглись и Г. Окунев, и Н. Карасев.

Идея Николаевна обращалась в многочисленные архивы с запросами о судьбе бригадного комиссара Николая Карасева, и вот что выяснилось…

Николай Михайлович Карасев, выходец из крестьянской семьи, 1897 года рождения, хлебопашец-садовник, младший унтер-офицер, командир взвода в царской армии с 1916 г. С 1918 г. член РКП(б), образование низшее, как собственноручно записал он в учетной карточке Туркестанского фронта в 1922 г.

Уже с мая 1918 г. он в Красной армии, а с августа этого же года – на командных должностях. Участник Гражданской войны «в составе 1-й Московской дивизии». С февраля 1924 г. – военком 7-го Туркестанского полка. Награжден орденом Красного Знамени одной из среднеазиатских республик за доблесть, проявленную в борьбе с басмачеством.

Однополчане в своих воспоминаниях сравнивали его с Д. Фурмановым – легендарным комиссаром Чапаевской дивизии. Единственное его отличие – он не был писателем.

Окончив в 1931 г. Военную академию имени М.В. Фрунзе, Н. Карасев продолжает служить в пехоте, а потом неожиданно назначается начальником политотдела бригады подводных лодок Морских сил Черного моря. Ничего не скажешь – крутой поворот военной судьбы! В 1934 г. Н. Карасев переводится на Тихий океан и назначается «начальником политотдела – помощником по политической части командира бригады подводных лодок типа «М» Морских сил Дальнего Востока». В 1936 г. Карасеву Н.М. присваивается воинское звание «бригадный комиссар», что соответствует нынешнему званию «контр-адмирал». В 1937 г. бригадный комиссар Н.М. Карасев назначается заместителем начальника Политуправления Тихоокеанского флота.

А уже в 1938 г. его расстреляют как «врага народа». В семье у него было трое детей.

Идея Николаевна рассказывает, что мать от лагерей, а детей от детдома спас какой-то завхоз, приказавший освободить квартиру, которую они занимали во Владивостоке на улице Ленинской, 85, в течение 24 часов. Собирались они недолго, вещей-то почти не осталось, а книги конфисковали. А еще матери угрожали органы НКВД за какую-то пропавшую книгу, коих набралось три полных мешка. Короче, оказалась семья в Ташкенте у родственников. «Жили мы очень бедно, – рассказывает Идея Николаевна, – но спасибо маме, Зое Александровне, что всех нас троих детей она вывела в люди».

Реабилитировали бригадного комиссара Николая Карасева только в 1957 году.

Старший сын Иван был приемным (отец усыновил его, подобрав на дорогах Гражданской войны). Он закончил политехнический институт. Правда, Иван отчислялся из института, причем несколько раз, как сын «врага народа», но все-таки своего добился и стал инженером. Во время Великой Отечественной войны добровольцем ушел на фронт, дослужился до полковника.

Средний, Александр, умница, как его называет Идея Николаевна, окончил школу с золотой медалью, потом военное училище. Участник Великой Отечественной и тоже полковник.

Идея Николаевна стала учительницей. «Вы знаете! – воскликнула она. – Я ведь в Ташкенте преподавала в чеченской школе…»

Она немного помолчала и добавила: «А все-таки лучшие годы у меня связаны с Уссурийском», – и внимательно посмотрела на Евгения Петровича…

Все материалы о бригадном комиссаре Н.М. Карасеве были выставлены на одном из стендов музея технического университета нашего музея к 100-летию подводного флота России.