Совершенно неожиданно следствие прекратило работу. Абатурова и Башилова вызвали «на ковер» к заместителю командующего Черноморским флотом. Вместо ожидаемого разноса за пожар адмирал вдруг спросил:
– Газеты читаете?
– Так точно! – в один голос ответили командир и зам.
– Тогда сами понимаете, что сейчас творится в Средиземном море. Сворачивайте свой отдых. Потом догуляете где-нибудь в Тивате или Бизерте. Завтра выходите в Тартус на водолее «Абакан», принимаете лодку. Задачу на продолжение боевой службы получите на месте. Вопросы есть?
– Вопросов нет.
– Считайте, что вам повезло. Некоторые серьезные товарищи хотели поснимать вас с должностей. Но… Обстановка переиграла это решение. Теперь все зависит от вас. Действуйте!
От Ялты осталось странное горячечное впечатление: побывали на чужом пиру жизни – и снова в камеры смертников. Всех, буквально всех – от трюмачей до командира – охватила шоковая тоска. Раздражались и злились просто от вида друг друга за столом, в отсеке, в проходе.
Мои подушка и одеяло, несмотря на два месяца, прошедшие после пожара, насквозь пропахли гарью, и, наверное, не только у меня одного. Продымились и мой китель в шкафчике, и зимняя шапка, и все рубашки вместе с галстуком. Горький запах беды… Еще одно важное последствие нашего пожара: половина курильщиков бросили курить! Видно, хорошо надышались дыма в отсеках.
Так же, как наша одежда и утварь пропахли гарью, так же и в Тартусе все пропахло войной. Дух войны ощущался здесь на каждом шагу. Вот в порту высаживаются на стенку ливанские беженцы с узлами, тюками, котомками. Старики в белых чалмах, дети мал мала меньше… Там, где когда-то швартовались триеры Александра Македонского, под маскировочными сетками укрылись пятнистые кузова радиомашин, антенны локаторов вращаются день и ночь. Самая главная примета войны – ржавая громадина притонувшего на мелководье теплохода «Илья Мечников». Она возвышается над водой за входным молом. Года три назад сирийский торпедный катер ушел под прикрытие «Мечникова», и предназначенная ему ракета попала в борт советского сухогруза. Въезды и входы в порт охраняют сирийские коммандос в желто-пятнистых комбинезонах и малиновых беретах. Посреди гавани покачивается плот-понтон с будкой – плавучий пост ПДСС (противодиверсионных сил и средств).
Над городом время от времени кружили израильские самолеты. Певучие грустные крики муэдзинов, призывавших правоверных на молитву с высоты минаретов, вплетались в реактивный рев истребителей. По ночам в Тартусе введено боевое затемнение. Освещены только наша плавмастерская и наша подлодка. Над плавбазой, у которой мы стояли, вывешивали по ночам огромный советский флаг и подсвечивали его прожекторами. Не знаю, виден ли он был израильским летчикам или нет, но это была единственная наша защита от удара с воздуха.
О эти тартусские ночи – рев истребителей под стрекот цикад…
Прежде чем покинуть порт, надо было осмотреть подводную часть корпуса лодки – не насажали ли израильские диверсанты нам магнитных мин? Эту процедуру выполняют на каждом корабле, который выходит из Тартуса в открытое море: два легководолаза – наш боевой пловец и кто-то из механиков – обплывают под водой корпус, один по правому борту, другой по левому, потом меняются местами и тщательно осматривают борта под ватерлинией, а также корму и форштевень. Наш механик простыл и погружаться не мог. Я упросил Абатурова пойти вместо него. Тот нехотя согласился:
– Только не затягивайте там осмотр. Мы должны выйти точно в срок.
А мне безумно хотелось хоть разок в жизни погрузиться в Средиземное море!
К нам подвалил портовый водолазный бот. Очень серьезный старший лейтенант, назвавшийся Виктором, помог мне облачиться в прорезиненный костюм. Натянув широкие упругие ласты, надев грузовые пояса и забросив за спину тяжеленные баллоны, прыгаем в воду с отваленных носовых горизонтальных рулей. Задача несложная: проплыть вдоль борта к корме, осматривая корпус по «змейке»: то подвсплывая к ватерлинии, то уходя вниз к самому килю – а это метров на семь, и по дистанции почти стометровка. И не просто проплыть, а при этом ощупывая глазами, а то и руками каждый квадратный метр корпуса – нет ли на нем чужеродных предметов. Сверху нас подстраховывает водолазный мичман. Он же следит с лодочной палубы, чтобы наши сигнальные концы не запутались.
Я ожидал увидеть такие же подводные красоты, как в Батилимане, но вода в порту была грязноватая, да к тому же взбаламученная «профилактическим гранатометанием». Сирийские моряки периодически швыряли в воду гранаты для отпугивания вражеских диверсантов. И мы немало опасались, что, несмотря на поднятый флаг «веду водолазные работы», несмотря на договоренность с командованием военного порта, ушлые охотники на «людей-лягушек» метнут пару гранат неподалеку от нас – в двух кабельтовых дрейфует сирийский «сторожевик», высланный для борьбы с боевыми пловцами и карликовыми подводными лодками. Именно с него, а также с патрульных катеров кидают в воду – на всякий случай – гранаты. Их взрывы хорошо слышны в лодке.
– Увидишь под водой аквалангиста, – напутствует меня Симбирцев, – бей по дыхательному мешку. Баротравма и кацура!
Замечательный совет…
Засекаю в памяти обстановку: где лодка, где водолазный бот, где плавмастерская, – и ухожу в темный дремучий сумрак вниз головой, до боли в ушах. Продуваю уши. Вес моих грузов явно маловат, приходится сильно подгребать руками, чтобы удержаться на глубине. Покатый борт лодки уходит вниз. Какой же он огромный и бесконечный! Под водой все кажется большим, чем на самом деле.
Редко кому удается увидеть подводную лодку из-под воды: впечатляющее зрелище! Хватаюсь за решетку шпигата, чтобы удержаться от всплытия: пожалел мичман грузов на пояс. Загоняю себя ластами на глубину. Так вот ты какое, Средиземное море! Могло бы быть и попрозрачнее… Видимость не более двух метров. Перед стеклом маски мельтешит стайка рыбешек. Рыбки жадно обгладывают зелень, наросшую на наш легкий корпус. Однако надо искать мины, если они, конечно, есть. От сознания того, что здесь могли поработать диверсанты, становится не по себе. Кто знает, может быть, и сейчас из глубины смотрит на тебя пара враждебных глаз?! У меня на поясе нож, но… Лучше думать о деле. Я плыву уже где-то у миделя, у самой широкой части корпуса. Пока все чисто. Уйдем поглубже… Как она может выглядеть, эта «адская машинка»? Нечто круглое вроде противотанковой мины или нечто коробчатое на магнитных присосках? Вспоминаются истории подводных диверсий итальянских боевых пловцов в годы Второй мировой. В этих же водах орудовали. С тех пор столько всяких новых ухищрений наизобретали. Но магнитная мина к борту – классика. Не хватало и нам выйти в море с таким подарком! Оглядываю покатый скат борта более чем внимательно и едва не становлюсь жертвой собственной бдительности: чуть-чуть не ткнулся головой в гребной винт левого борта. Его метровая лопасть из бесформенного поначалу пятна быстро превратилась в острое лезвие. Резко ухожу в сторону, но при этом мой шланг застревает в шестилопастном бронзовом «цветке». Где же мой страхователь? Я даже сигнал тревоги не смогу теперь дать – сколько ни дергай, а все сигналы «услышит» только гребной винт. Если не выпутаюсь, можно, конечно, перерезать шланг и всплывать так, но это позор… Меня слегка сносит течением вдоль борта, и я оказываюсь под «крылом» стабилизатора. Это тоже не очень приятно, когда тебя от поверхности моря отгораживает широкая стальная плоскость.
Винторулевая группа – самое сложное место для водолаза, будь он диверсантом или ремонтником. Здесь, в корме, два стабилизатора, рули глубины, три гребных винта да еще и перо вертикального руля.
Ощупываю шершавые от наростов плоскость стабилизатора, отталкиваюсь от него, ухожу глубже и попадаю под ниши кормовых торпедных аппаратов. Успеваю отметить, что волнорезные щитки закрыты и ничего лишнего в нишах нет. Но самое главное – сигнальный конец вышел из зацепа, и я снова обретаю свободу движения.
Перебирая руками за шпигатные прорези, вырезы флоров, добираюсь до вертикального руля. Его огромная пластина, словно стена, уходит в глубину, растворяясь в мутной зелени придонного слоя. Огибаю острый кормовой штевень. Шланг снова за что-то цепляется. Но теперь у меня уже есть опыт. Смотрю наверх – над головой волнующаяся стеклянистая «кровля», с нее то и дело срываются в глубину солнечные блики. Страхующий мичман на сей раз вовремя перебрасывает шланг на другой – правый борт. Видимо, Виктор обогнул нос лодки и плывет теперь по моим следам. Надеюсь, что мы с ним под водой не встретимся, а то у страха глаза велики… Правый борт освещен лучше, чем левый и видно подальше. Доплываю до самого носа: нижняя «бульба» открывается громадным куполом неведомой подводной техноцивилизации. Красиво!
Мне подают сигнал – всплывать! Всплываю. Рядом водолазный бот – с кормы спущен трап, и на нем уже Виктор. Плыву к нему. В маску просачивается вода, она уже подступает под самые ноздри, но это не страшно, загубник держу в зубах крепко, а воду можно и вылить, запрокинув голову. В воде прорисовываются перекладины трапа. С сожалением покидаю подводное царство – восхитительное, опасное, манящее…
– Мин нет, – сообщает мне Виктор.
– Мин нет, – подтверждаю и я. Жмем друг другу руки, и я перебираюсь на подводную лодку, а Виктор уходит на водолазном судне в дальний угол порта.
Прощай, Тартус! Вот и старшина 1-й статьи Соколов о том же: растягивает меха корабельной гармошки: «Прощай, любимый город, уходим завтра в море…» Как связала эта старая песня две войны, две эпохи…