На вечерние чаи пришла шифрограмма, которая вызвала всеобщее ликование. Нам велено встать на якорную стоянку в 55-й точке. Это северо-восточнее Кипра в десяти милях от кромки террвод. Даже не верится, что целую неделю мы можем наслаждаться солнцем, дышать сколько влезет морским озоном, спать как люди без тревог и побудок на смену вахт. Да и подремонтироваться в спокойной обстановке – давняя мечта механика.
А наш недруг авианосец «Нимиц» пошел на отдых в Танжер.
Все-таки жаль расставаться с довольно спокойной позицией, где пропахали под водой больше месяца. Она простиралась южнее Антальи, а на западе – до Родосской котловины. Лодка наша «парила» в глубине над восточной оконечностью подводного средиземноморского вала.
Подводные лодки внедрены в бирюзовую толщу моря личинками смерти. Мало кто из прибрежных жителей подозревает, что их смерть вызревает в морских глубинах в стальных оболочках субмарин. Голубой пирог Средиземноморья, который так щедро кормил 300 миллионов европейцев, арабов, африканцев, заражен черными стальными коконами, как каравай личинками куколя.
В 55-й точке стоят наши черноморцы: эсминец «Пламенный» и два средних десантных корабля. Боцман запросил по светосемафору добро войти на рейд. Командир эсминца – старший на рейде – предложил нам стать к нему на бакштов, то есть на привязь с кормы. Так и сделали, чтобы не возиться на ночь глядя с постановкой на якорь.
Ночью на мачте одного из десантных кораблей вспыхнул синий огонь – знак, что он заступил в дежурство по ПВО. Мы избавлены от этой повинности тем, что лишены начисто любых зенитных средств. На случай войны будут выданы переносные комплексы типа «Игла» или «Стрела». Успеть бы только получить… Успеть бы хоть один «Орион» завалить. Они уже с вечера кружат над якорной стоянкой. Надоели хуже горькой редьки, точнее, консервированной картошки.
На эсминце горн играет спуск флага. Под заливистое курлыканье солнце медленно садится за кипрские горы. Днем их почти не видно. Но на фоне красного солнечного диска вдруг четко прорисовалась двугорбая вершина…
Ночь выдалась беспокойная – течение развернуло нас почти бульбой в борт эсминцу. Несколько раз играли тревогу и отходили во избежание навала настолько, насколько позволяли концы. А потом все повторялось сначала.
Утром снялись с бакштова, отошли и попытались стать на собственный якорь. Но у лебедки отвалился указатель длины якорь-цепи. Командир помянул с мостика матушку боцмана. Якорь-цепь травили по смычкам. Под килем – 70 метров. Экие пустяки после наших-то километровых глубин.
Сходили со старпомом на шлюпке, спущенной с эсминца, к десантным кораблям за новыми фильмами. Заодно облазили их сверху донизу. Черноморцы – из Севастополя. В танковом трюме стоят три Т-62, выкрашенные под цвет ближневосточных равнин – желто-зелеными пятнами. Танковый взвод и взвод морской пехоты. Изнывают ребята под своим раскаленным железом так же, как и мы.
От десантников пошли на эсминец в гости к командиру. Эсминец тоже черноморский – старый, выведенный из консервации по причине обострения международной обстановки. Неделю назад он конвоировал до Александрии теплоход «Украина» с интуристами на борту. Теплоход этот обстреляли, пытаясь захватить заложников, два палестинских катера под ливанским флагом.
Последние новости: «Нимиц» вышел из Танжера. Крейсер «Жданов» сопровождает наш первый авианосец «Киев» где-то северо-западнее Кипра. «Киев» совершает свой самый первый дальний поход – переход из Севастополя в Североморск, к новому месту службы. Говорят, что у нас могут взлетать с палубы пока что всего два летчика. Но ведь могут же!
Пили чай в каюте командира эсминца. Вдруг – долгий трезвон колоколов громкого боя.
– Что это? – спросил наш механик.
– Как «что»? – удивился командир эсминца. – Боевая тревога.
Мы уже отвыкли. Нам кажется, что если мы благоденствуем, то и весь мир благоденствует вместе с нами. Командир поднялся, мы распрощались и отправились на свое любимое «железо».
Эсминец снялся с якоря и ушел на слежение за авианосцем «Америка». Мы же остались на рейде старшими. Хо-хо! Теперь никто не запретит нам купаться в море. Купание в открытом море категорически запрещено начальниками всех рангов. А вдруг кто утонет? Но разве можно удержаться от такого соблазна – после северов, после многомесячного пекла в душных жарких отсеках не окунуть свои тела в самом лазурном из всех морей?
Главное – принять все меры предосторожности. Плавать будем попарно вдоль борта, так, чтобы не было видно с других кораблей. Из кормового отсека вытащили надувную шлюпку – назначили ее дежурным спасательным плавсредством. На мостик поставили бойца с автоматом – на случай появления акул. Отвалили носовые рули глубины. С них, как с тумбы в бассейне, стартовала первая пара.
Мы нырнули вместе с Симбирцевым. Я надел резиновые очки от ПДУ (портативного дыхательного устройства). Вокруг и подо мной густая голубизна венецианского стекла. Жутковато при мысли, что ты посреди Средиземного моря и под тобой трехкилометровая бездна…
Борт подводной лодки, изрядно обросший ракушками, просматривается вперед метров на десять. А в глубину он и вовсе виден весь до самого киля. Вода скрадывает его истинные размеры и окургуживает его полукруглый обвод до обхвата большеразмерной трубы. Пронзительные солнечные блики пляшут по ободранному сурику. Очертания лодки крайне неустойчивы – все линии зыбки, дрожат, ходят из стороны в сторону… Воздух возносится чередой хрустальных шариков и шаров. Иногда они сливаются в сплошные пузырчатые шлейфы, будто за нами тянутся ленты диковинной серебристой икры. Вдруг что-то длинное черное извилистое стремительно взвинтило воду поодаль от меня. Инстинктивно бросился под борт лодки. Что это было – мурена? Морская змея? Средиземноморский угорь?
Симбирцев ничего не заметил. Может, померещилось? Но нырять как-то расхотелось… Да и течения здесь довольно сильные. Для тех, кто не умеет плавать, устроили «бассейн» в выгородке якорного клюза. Воды здесь по пояс, но окунуться можно.
На носовой палубе натянули тент и поставили столик для доминошников. Курорт, да и только! Конечно же, все пообгорели на жгучем солнце до красноты и теперь ходят в самодельных белых бурнусах из разовых полотенец, вправленных под пилотки, как скобелевские солдаты в Туркестане.
Мичман Марфин, кок-инструктор, доложил, что из «сухой провизионки» исчезли две банки дрожжей. Это очень опасная пропажа, если учесть, что со времен погрузки продовольствия в шестом-седьмом отсеках «затерялся» ящик сахара. Братва вовсю готовится к встрече Дня флота и корабельного праздника. Брага, конечно, уже где-то заквашена. Найти ее вовремя и уничтожить – наша задача.
Поставил шифровальщику мичману Шаману 287 подписей в журнал учета уничтоженных шифрограмм. Затем поднялись с ним в надводный гальюн и жгли их в жестянке из-под маринованных огурцов. Сжигали по одному совсекретному листику, следя за тем, чтобы он сгорал дотла, чтобы за борт не улетел ни один клочок ни с одной циферкой. Сжигали долго, так что металлические конструкции вокруг разогрелись, а вместе с ними и баллоны с ацетиленом, задвинутые в угол гальюна. Я стоял в дверях и сторожил, чтобы к нам никто не приближался. Таковы правила уничтожения секретных документов. Кажется, мы оба здорово угорели от бумажного дыма. Когда покончили с этим муторным делом, я открыл дверь ограждения рубки и шагнул за комингс подышать свежим воздухом. Волны захлестывали на корпус, приятно обдавая голые до колен ноги. Вдруг высокий захлест ударил в стальную дверь, дверь с размаху саданула меня в висок. Был бы удар чуть поточнее и посильнее, я бы непременно сыграл за борт. Течение здесь сильное, оно бы в считаные минуты отнесло меня далеко за корму. А поскольку лодка бьет зарядку, из-за выхлопного шума дизелей никто бы не услышал ни всплеска, ни криков… И труп бы не нашли. И записали бы в вахтенный журнал: «Капитан-лейтенант Башилов пропал без вести в точке – широта… долгота…»
Как все просто, обыденно и жутко… Не иначе ангел-хранитель уберег меня сегодня. Или кто-то молился очень горячо. Бабушка? Или та, от которой так редко приходят сюда письма…
Ушел эсминец «Пламенный», и без его заливистого медноголосого горна скучно стало на рейде. Зато пришел черноморский водолей «Сура». «Почты и свежих продуктов для вас нет!» – просемафорили с водолея.
– Ну и на хрен тогда сюда приперлись?! – прокомментировал семафор помощник Федя Руднев.
«Сура» предложила нам пресную воду, но не по доброте душевной, а чтобы скорее осушить танки и уйти в родной Севастополь. Ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок – устроили для команды пресный душ на кормовой надстройке. Поливали друг друга из пожарного рожка, фыркали, визжали, орали от восторга. Много ли надо подводнику для счастья? Немного солнца в пресной воде.
На якорной стоянке жизнь на «Буки-410» наконец-то наладилась такой, какой ей следовало бы быть по корабельному уставу: подъем в 7 часов, гимнастика (на корме ее проводит старпом, на носу – помощник командира). Затем купание в выгородке клюза. Завтрак. Проворачивание механизмов и оружия (гимнастика для машин). Тренировка по борьбе за живучесть в отсеках. Развод на ремонтные работы. Обед в полдень. Адмиральский час. Работы по текущему ремонту. Отдых. Ужин. Спуск флага. Фильм. Отбой с покоечной проверкой по боевым частям.
Радиоразведчик мичман Атаманюк доложил, что на авианосце «Америка» ЧП – один из самолетов не вернулся на корабль: упал в море. На войне как на войне, даже если она холодная…
Утром с Кипра прилетела ласточка, а затем сова. Сбилась сослепу с курса?
26 июля. После обеда прошли с командиром в носовой торпедный отсек и вскрыли – каждый свой – красный «совсекретный» пакет. В них коды шифрзамков от клапанов стрельбовых баллонов. Он не знает мой, я не знаю его. На тот случай, чтобы никто из нас не смог в случае внезапного сумасшествия произвести залп торпедами с ядерной боеголовкой. Командир вскрыл свой пакет маникюрными ножницами и передал их мне. Я проделал то же самое. Затем проверили замки – каждый свой: нет ли случайных совпадений на цифровом барабанчике. Так положено по ритуалу, придуманному режимщиками. Потом присели на настил и стали ждать, пока торпедисты проведут регламентные работы на спецторпедах. Абатуров положил на колени подвернувшуюся гармонь и стал играть на ее басах органные фуги… В этом что-то было: торпедисты холили самое страшное в мире оружие под почти баховскую мессу…
Записывал у себя в каюте программу классической музыки. «Песнь Сольвейг»… и вдруг – запах гари. Мгновенно выключил магнитофон, плафон, вентилятор. Принюхался. Гарью тянет из вентиляционного отростка. Горим? Бегу на центральный пост. Мотористы сожгли в дизельном отсеке резиновый компенсатор. Только и всего. Слава богу, не пожар…
До погружения час. Стоим на мостике. Лодка добивает форсированную зарядку аккумуляторной батареи. А мы, прежде чем на месяц спуститься на дно стального колодца – в жаркое ветвилище разнокалиберных труб, – наслаждаемся напоследок свежим ветром морской засолки, последним летним солнцем.
«Орионы» еще не прилетели, и нам надо успеть погрузиться, пока они не засекли точку погружения. Абатуров смотрит на часы – жаль прерывать зарядку, но, похоже, самое время под воду.
– Всем вниз! К погружению!
В 15.00 погрузились с раскаленными дизелями и разогретым за недельную стоянку под сирийским солнцем корпусом. К тому же добавилась сернокислотная сауна только что заряженных аккумуляторов. Температура электролита в батареях резко поднялась, несмотря на то что запущена система водяного охлаждения. Но вода, предназначенная для остужения серной кислоты, – теплая, поскольку забортная вода даже на глубине 50 метров выше 20 градусов. К тому же в нашем втором и в четвертом включены водородосжигательные печки – от них тоже идет нестерпимый жар. Такого пекла еще не бывало!
Ну и конечно же по закону подлости вышел из строя кондиционер. И вот уже ни одного прохладного отсека. Почти всюду – за полсотни градусов. А в дизельном, где воздух греют неостывшие дизели, и того пуще. Трудно поверить, что час назад нас обдавал на мостике морской ветерок.
Люди растелешились до трусов. Все истекают потом, и его ручьи уже не впитывают перекинутые через шею полотенца. Симбирцев отжал свое на центральном посту, и у его ног мгновенно растеклась лужица. У штурмана Васильчикова пот крупными каплями падает на путевую карту, и он то и дело промокает соленые кляксы туалетной бумагой.
Боцман сделал вестовым в мичманской кают-компании накидки из разрезанной простыни, чтобы те не роняли свой пот в бачки с ужином. Сирийские арбузы, которые мы едим на ужин, солоны – пот ручейками стекает с верхней губы и смешивается в уголках рта с арбузным соком. Утираться нет никаких сил, для этого нужно иметь в запасе несколько сухих простыней. Сколько мы продержимся в такой сауне?
Рявкнул динамик «каштана»:
– Доктора в шестой отсек!
Я перебираюсь в шестой – электромоторный – отсек вместе с доктором. У матроса Зозули – тепловой удар. Он перегрелся в дизельном, пришел в электромоторный, лег на свою верхнюю койку, где под водой и без того жарко – воздух греют ходовые станции, электромоторы, и потерял сознание.
– Первая ласточка, – сказал доктор, нащупывая пульс на измасленном запястье моториста. – Точнее, первая кукушка.
«Зозуля» – по-украински «кукушка». Молох, обливаясь потом, сам был готов вырубиться, но врачебный долг, и только он, держал его на ногах.
Положение в кормовых отсеках усугублялось еще и тем, что здесь подкрашивали переборки до самого последнего дня стоянки, красили даже во время зарядки батарей, и теперь пары этиленовой краски дополняли соляровый аэрозоль, которым дышали мотористы.
Зозулю перенесли в седьмой отсек, где температура на полтора-два градуса ниже, чем в энергетических отсеках. Он лежит на койке, бьется в конвульсиях, корчится, выгибается, будто укушенный тарантулом. Он жмурит глаза и скалит зубы. Пульс 120. Ему принесли кружку не очень теплой воды. Пока матрос Гурашидзе ее нес, не утерпел – отхлебнул, слишком уж соблазнительна была вода в парном и зловонном от загнивающей картошки отсеке. Зозуля залпом осушил кружку и поставил ее, слегка прохладную, на грудь. Доктор тем временем раскрыл переносную аптечку, стал прилаживать к шприцу иглу. В отсеке многолюдно и тесно. Через раскрытую аптечку кто-то перешагивает, и доктор матерится:
– Харитонов, в лоб твою мать! Куда лезешь?! Не видишь – антисептика здесь!
Он делает укол. Зозуля лежит землисто-серый. Только бы выжил! Лоб и щеки его обложены мокрым полотенцем, и он, полуголый, смуглотелый, худой, в белой «чалме» похож на араба, умирающего в пустыне от безводья.
– «На палубу вышел, сознанья уж нет, в глазах у него помутилось…» – напевает под нос доктор, чтобы разрядить гнетущую атмосферу. Но никто не улыбается. Сюжет старинной матросской песни сбывается слишком уж очевидно. Круглая переборочная дверь приоткрывается, просовывается чья-то облитая потом испуганная физиономия:
– Доктора в шестой!
В шестом упал от перегрева у ходовой станции третьего электромотора старшина 2-й статьи Лиходиевский. Его тоже переносят в корму и кладут рядом с Зозулей. В пятом отсеке готов вырубиться 19-летний моторист Серебряков. Иду в пятый. Мотористы Глушко, Панасюк, Хуторянский, спасаясь от зноя, забрались в трюм приборной выгородки. Там из трещины во фланце системы охлаждения бьет прохладный веер забортной воды. Спускаюсь к ним в тесный темный измасленный колодец-шхеру. Моряки вплелись руками и ногами в извивы магистралей и нежатся в прохладе брызг. То, что это холод той самой глубины, которая – расширься щель чуть больше – в одну секунду затопит их трюм по самые пайолы, отнюдь их не пугает. Жара в отсеке страшнее.
Я делаю вид, что осматриваю повреждение, а сам, охладив руку в воде, незаметно прикладываю ладонь к сердцу. Хоть чуть-чуть остудить его, а то и не выберешься отсюда.
До всплытия еще целых четыре часа…
У наших мотористов от постоянного перегрева всегда повышенное внутричерепное давление. Может быть, этим объясняется отчасти их злобный и угрюмый нрав?
Через полчаса становится плохо мотористу Панасюку. Но это уже цепная шоковая реакция. Надо ее приостановить. Мы с Симбирцевым идем в пятый. Жаром горновой печи пахнуло на нас, когда мы приоткрыли дверь в дизельный. Мы оба в одних трусах, в руках у нас полотенца и мочалки. Устраиваемся на крышках неостывших дизелей, как на парильных полках Сандуновских бань. Нестерпимый жар сушит глаза и верхушки легких. Старпом возлежит на верхней крышке среднего дизеля, как на горячей каменной плите турецкой бани. Я же нахлестываю его за неимением веника полотенцем. Потом мы меняемся местами, и он делает мне массаж. Мы оба отплевываемся от стекающего пота и делаем вид, что нам чертовски приятно проводить время в этом злополучнейшем из отсеков. Молодые мотористы смотрят на нас во все глаза.
Окончив спектакль, ковыляем в душ шестого отсека и немного приходим в себя под вялыми и конечно же теплыми солеными струйками… Зато доктора в пятый больше не звали.
Всплыли, едва стемнело, и снова начали бить зарядку, хотя отсеки ничуть не остыли. Ошалевшего от жары моториста Серебрякова доктор вывел на мостик, и тот дышал по-рыбьи пусто и жадно… Надо прекращать зарядку. Но, зная нрав Абатурова – ему нельзя рекомендовать очевиднейшие вещи, он обязательно сделает все наоборот, – я подвожу его к нужной мысли исподволь. Мол, ну и хилый моряк нынче пошел. Вот в котельном отделении крейсера – вот где ад, шумное пекло. А у нас – благодать, и, несмотря на это, сейчас еще один моторист вот-вот вырубится… Командир вызывает на мостик механика, интересуется плотностью электролита. Мех, зная Абатурова не хуже меня, столь же бодро, сколь и безразлично докладывает плотность электролита, безбожно завышая ее. И командир распоряжается перенести зарядку на завтра. Слава богу, хоть за ночь немного остынем…
Жара. Единственное, что сулит прохладу, это литеры «СФ» – «Северный флот» – на погончиках сигнальщика. О, скорей бы на Север, скорей бы домой…
Погрузились с рассветом и начали скрытный переход на свою позицию. Мы – на большой судоходной дороге Гибралтар – Суэц. Поверхность над нами красна от килей и днищ танкеров, сухогрузов, лайнеров…
А «Нимиц» спрятался под «каблук» итальянского «сапога» в Таранто.
Над мостиком зеленая арабская луна.
К вечеру небо заволокло. Солнце топорщилось из облаков в четыре широких луча – оранжевой мельницей. Через все море пролегла алая дорожка. После привычного лунного золота она смотрится как некое экзотическое явление природы. Далекое судно впечатано в красноватую закатную полосу всеми изрезами своего силуэта. Видна даже береговая кромка африканского берега. Там Тунис… На зоревом огнище застыл между горизонтом и тучами косяк дождя. Не с родной ли стороны принесли его циклоны?
Родина… Сейчас так легко наговорить ворох сусальных нежностей. Помолчим… «Не нужен нам берег турецкий, и Африка нам не нужна…»
Утром чуть не поссорился с Симбирцевым. Снял без моего ведома Доску почета в четвертом отсеке. В чем дело? Выясняется, что Симбирцеву не понравилось, как одеты на фотографиях матросы-отличники: кто в пилотке, кто в бескозырке, кто без головного убора. Формально он прав: нарушен принцип воинского единообразия. Но мне обидно: мог бы поделикатней. Весь день дуемся друг на друга, не разговариваем. За столом в кают-компании симбирцевский локоть вторгается на мою «территорию», ощущать его наглую неколебимость противно. Но я не уступаю ни сантиметра, мой локоть яростно вжат в столешницу – попробуй сдвинь. Сидим, вопреки пословице, и в тесноте, и в обиде. Понимаешь, что обида пустяковая, шалят нервы, но поделать ничего не можешь – трещина отчуждения ширится, растет.
В обход отсеков отправляюсь не со старпомом, а с механиком. Жду, пока он заполнит дифферентовочный журнал. Мартопляс пишет как Хемингуэй, стоя за конторкой. Наконец он натягивает черные перчатки и берется за рычаг кремальеры. Мы идем, то пригибаясь, то наклоняясь, уворачиваясь от нависающих и заступающих путь агрегатов, маховиков, труб…
Рано или поздно в отсеках появляются женские лица. Они глядят из-под настольных стекол в офицерских каютках, улыбаются с крышек контакторных коробок, мелькают в зарослях трубопроводов, где не ступала нога старпома. Они появляются в самых диковинных и неожиданных местах – фотографии офицерских жен, матросских невест и просто журнальных красоток. Наивные глаза школьной подруги. Лихая челка портовой зазнобы. Милая головка, утопающая в меховом воротнике. Усталый взгляд верной жены. Заполярная мадонна с мальчуганом в папиной пилотке…
Механик-«женоборец» выдирает карточки из рамок служебных инструкций, из смотровых окошечек агрегатных панелей… Но на другой день тут и там вновь появляются женские лица. Так возникают в лесу цветы взамен сорванных.
Их столько, сколько всех нас. Это второй состав экипажа, это женская ипостась команды. Фотопризраки населяют подводную лодку, как фантомы Соляриса – орбитальную станцию.
Мартопляс перевел Жамбалова в трюм предкормового отсека, где жили и несли вахту матросы, присматривающие за митчелями – гребными валами. Он считает, что его перевели из трюмных центрального поста за провинность, за ущерб, нанесенный лодочному оборудованию: наклеил бумажки на маховички вентилей. В сущности, это пустяк, с таким же успехом он мог наклеить их и на гребные валы – на скорости хода подводной лодки это не сказалось бы.
О себе говорит неохотно. Впрочем, мало-помалу душа его приоткрывается…
Дамба Жамбалов родился по бурятскому календарю в год Курицы. До седьмого класса он хотел стать звездочетом, ибо звезды могут говорить со знающим человеком как с равным, направлять его и подсказывать в трудные минуты правильные решения. Но однажды в улус пришли геологи. Геологами в Кодунском Станке называли всех людей в брезентовой одежде и с рюкзаками. Пришельцы тоже принесли с собой рюкзаки и зеленые ящики с непонятными приборами. Что они искали, никто так и не уразумел. Веселый лысый бородач из Ленинграда – он остановился в избе Жамбаловых – уверял маму, что она и все односельчане живут на дне высохшего древнего моря. Ему никто не верил, кроме Дамбы. Ведь Константин Константинович, так звали постояльца, нашел на дне глубокой узкой ямы, которую вырыли геологи, окаменевшую раковину. Дамба сам держал ее на ладони. Он верил лысому бородачу. И тогда тот рассказал ему про Лемурию – прекрасную страну, ушедшую на дно Индийского океана. Она погрузилась после страшной бури вся – с дворцами, храмами, возделанными полями. Она и сейчас покоится там, в пучине между Индией и Африкой, и рыбы проплывают сквозь окна дворцов и врата храмов…
Об этой стране писали древние индийские ученые, рассказывал Константин Константинович, но их книги сожгли завоеватели. Правда, тибетские монахи успели перевести санскритские свитки на свой язык, и переводы до сих пор хранятся в библиотеках горных монастырей. Но они недоступны ученым. Вот если бы прочитать эти тексты, тогда легенда о Лемурии стала бы научным фактом, тогда бы суда подводных археологов вышли в океан и, кто знает, может быть, и в самом деле обнаружили бы на дне руины прекрасных городов…
С того дня Дамба стал поглядывать на священные тибетские книги, которые Гарма-лама хранил завернутыми в куски цветного шелка с благоговением, и то, что столько лет не удавалось ни матери, ни дяде – заставить мальчика учить язык священных писаний, – произошло само собой. Дамба пришел в дацанскую келью к Гарма-ламе и вывел в тетради первую букву старотибетского алфавита.
Когда из военкомата Жамбалова направили на флот, а из флотского полуэкипажа – в учебный отряд подводников, Дамба решил, что звезды и бодхисатвы ведут его по пути Будды. Ведь Будда спускался в подводное царство по стеблю лотоса. Дамба не сомневался, что подводный корабль, на котором он будет служить, поплывет именно туда, где распростерлась на дне затонувшая Лемурия. И он увидит ее в большие круглые стекла… Но никаких стекол в подводной лодке не оказалось. И карты того океана, в котором находилась древняя страна, у штурмана не было.
За час до восхода луны начинался для четыреста десятой период скрытого плавания. Перед погружением боцман обошел затапливаемое пространство обтекателя рубки, заплел линем, точно паутиной, вход в надводный гальюн и дверь на палубу: не дай бог сунется кто на коротких ночных всплытиях да не успеет по срочному погружению!.. Потом обмотал язык рынды ветошью и подвязал, чтобы не звякнул в качку. Режим тишины. Строгое радиомолчание. Теперь ни одна электромагнитная волна, ни один ультразвуковой импульс не сорвутся с лодочных антенн.
Тишина… Немота… Темнота…
Подводная лодка бесшумно точила глубину. Она почти парила на куцых крыльях носовых и кормовых рулей над обширной котловиной. Едва ли не круглая котловина походила на гигантский амфитеатр: стенки пространной чаши каменными ступенями – неровными и разновысокими – спускались к сумрачному овалу дна. Там, на зернистом песке, испещренном галечными узорами, лежали вповалку, врастая в грунт, резной квартердек португальского галеона, тараны двух афинских триер, корпус австро-венгерской субмарины, бушприт испанского фрегата, палубный штурмовик с авианосца «Колумб», котел французского пироскафа, останки космического аппарата и две невзорвавшиеся торпеды. Все это медленно проплывало под килем подводной лодки, пересекавшей мертвый колизей с севера на юг.
Мичман Голицын, голый по пояс, стоял в тесной кабине офицерского умывальника и растирал грудь холодной забортной водой – взбадривался перед ночной вахтой. Будучи «совой», он любил это время, когда затихала дневная суета и умолкала межотсечная трансляция. В такие часы слышно даже, как под палубой рубки, в аккумуляторной яме, журчит в шлангах дистиллят, охлаждающий электролит.
Голицын сменил в операторском креслице старшину 1-й статьи Сердюка и надвинул на уши теплые чашки головных телефонов. Мощный хорал океанского эфира ударил в перепонки. Рокот органных басов поднимался с трехкилометровой глубины, и на мрачно-торжественном его фоне бесновались сотни мыслимых и немыслимых инструментов: бомбили колокола и высвистывали флейты, завывали окарины и трещали кастаньеты, ухали барабаны и крякали трубы, на все лады заливались всевозможные манки, пищалки, свистки…
Голицын слышал, как курс лодке пересекла стая дорад, рассыпая барабанные дроби, сыгранные на плавательных пузырях; как прямо над рубкой, спасаясь от макрелей, выскакивали из воды и снова шлепались в волны кальмары, а там, в воздухе, наверняка подхватывали их и раздергивали на лету альбатросы. Несчастные головоногие, попав в такие клещи, тоже голосили, но ни человеческое ухо, ни электронная аппаратура не улавливали их стенаний. Зато по траверзному пеленгу хорошо было слышно, как свиристит дельфиниха, подзывая пропавшего детеныша. Ее горе завивалось в зеленое колечко на экране осциллографа. Колечко металось и плясало, распяленное на кресте координат.
Где-то далеко впереди шепелявили, удаляясь, винты рыбака. Уж не он ли уносил запутавшегося в сетях дельфиненка?
– Центральный, по пеленгу… шум винтов… Предполагаю траулер. Интенсивность шума уменьшается. Акустик.
– Есть, акустик, – откликнулся Абатуров.
Шум винтов растворился в брачных песнях сциен. Косяк этих рыбищ шел одним с лодкой курсом, только ниже по глубине. Скиталец Одиссей вполне мог принять их пение за рулады сладкоголосых сирен. Но ликование жизни перебивали глухие тревожные удары: тум-м, тум-м, тум-м… Это из распахнутой пасти косатки, словно из резонатора, разносился окрест стук огромного сердца. Больной кит шел за подводной лодкой, словно за большим мудрым сородичем, вот уже третьи сутки. Иногда он издавал короткие посвисты, но одутловатая черная рыбина, с таким же косым «плавником» на спине, как у него, не отзывалась.
Гигантский дельфин не знал, как не знал и Голицын, что в космосе летел, удаляясь от Солнца, беспилотный аппарат. На золотой пластинке, которую тот нес в приборном отсеке, были записаны главнейшие звуки Земли: человеческая речь, музыка и щебет дельфинов. Посланец Земли, пронзая глубины Галактики, взывал к отдаленным цивилизациям дельфиньим криком. Но разумные миры не отзывались, будто строгое радиомолчание, наложенное на подводную лодку, распространялось и на них…
Голицын вздрогнул: в рубку заглядывал Абатуров.
– Что слышно, Дима?
– Товарищ командир, похоже, что попали в приповерхностный звуковой канал! – радостно сообщил мичман. – Такая плотность звуков… Помните, как весной?!
…Нынешней весной, еще в самом начале похода, случился вот какой казус. Едва ушли с перископной глубины, как в наушниках среди подводных шумов и потресков – Голицын ушам своим не поверил! – прорезался голос Мирей Матье: «Танго, паризер танго!..»
Ему показалось, что он нездоров, вызвал старшину 1-й статьи Сердюка. Но Сердюк явственно слышал: «Майн херц, майн танго!»
Пришел начальник радиотехнической службы лейтенант Феодориди, затем Абатуров. И они тоже обескураженно сдвигали наушники на виски – Мирей Матье! Корабельная трансляция молчала, молчали все лодочные магнитофоны – случайного соединения с гидроакустическим трактом быть не могло. Башилов даже открыл чемоданчик с проигрывателем пластинок: может, он наводит тень на плетень. Но электрофон молчал, да и пластинки такой у него не было.
Ломали головы, выдвигали идеи одна фантастичнее другой: от электронной несовместимости приборов до сверхдлинноволнового радиомоста, который возник между Эйфелевой башней и лодочным шумопеленгатором из-за ионосферных бурь или по вине неизвестных науке эфирных аномалий.
Лейтенант Васильчиков достал карту меньшего масштаба, что-то вымерил на ней и доложил Абатурову свою версию:
– Товарищ командир, слева по борту остров Ибица. Там расположен всемирно известный курорт. Для аквалангистов через подводные динамики прокручивают эстрадную музыку. Чтоб веселей плавать было.
– Ты там что, отдыхал? – удивился Абатуров.
– Да нет, в журнале «Вокруг света» читал. Надо бы гидрологию проверить. Возможно, Мирей Матье идет по ПЗК.
Так потом и оказалось. Бывают такие слои в океане, которые не хуже кораблей распространяют звуки, даже не очень громкие, на тысячи миль. Именно в такой звуковой канал и вторглись гидрофоны подлодки…
Абатуров присел рядом на разножку и надел пару свободных наушников. Связист по образованию, он нередко заглядывал в рубку акустиков – «послушать шумы моря на сон грядущий».
Голицын охотно подвинулся, вжимаясь плечом в теплую переборку. Душное тепло шло снизу, из-под настила, – от свежезаряженных и изнывающих от скопления энергии аккумуляторов. С появлением Абатурова – широкого, жаркого – в фанерной выгородке под бортовым сводом стало еще душнее. Но Голицын рад был столь почетному соседству.
Они слушали океан, как слушают симфонию, забыв на время о противолодочных шумах кораблей. Да здесь их и быть не могло. Где-то далеко-далеко постанывали сонары рыбаков да гудел, вгрызаясь в шельф, бур нефтяной платформы. В остальном ничто не нарушало величественную какофонию Дна Мира. Как знать, может быть, именно нынешний подводный звуковой канал связывал все океаны планеты, может быть, только сегодня им удалось услышать голос всего гидрокосмоса, слитый из шума прибоя на скалах и шороха водорослевых лесов, гула подводных вулканов и стеклянного звона, с каким морские попугаи обкусывают кораллы, хорища рыб и грохота разламывающихся айсбергов, скрипов мачт потопленных кораблей и воя песчаных метелей, наконец, из этих странных, может быть, вовсе никем еще не слышанных сигналов из глубин…
– Товарищ командир, через семь минут взойдет луна, – сообщил динамик голосом лейтенанта Васильчикова.
– Добро, – откликнулся Абатуров. – Не препятствовать.
Голицын мог поклясться, что услышал, как восходит луна. Желтый бугристый шар выплыл из покатого морского горизонта – и вся океанская мантия планеты встрепенулась, взволновалась, чуть вспучилась навстречу ночному светилу. С новой силой заструились по подводным желобам и каньонам токи мощных течений, с новой силой пали с уступов океанского ложа подводные водопады, и моря полились из чаши в чашу. И встали из бездны исполинские волны и прокатились по всей водяной толще, вздымая соленый отстой пучин, мешая слои тепла и холода. Повинуясь полету мертвого шара, всколыхнулась и пошла вверх планктонная кисея жизни, а за ней ринулись из глубин стаи мальков, рыбешек, рыб, рыбин, косяки кальмаров и прочей живности.
Голицын услышал, как волшебный звуковой канал «поплыл», планктонная завеса заволокла его, словно марево ясную даль. Зато появились новые звуки – тусклое гудение, будто луна и в самом деле тянула за собой шумовой шлейф…
Абатуров снял головные телефоны и растер затекшие уши. Вахта кончалась. В коридорчике отсека сновал народ: новая смена готовилась на вахту. Голицын почувствовал на себе взгляд. Скосил глаза и увидел Белохатко. Всего лишь секунду разглядывал боцман Голицына и Абатурова, но Дмитрий понял: боцман ревнует командира.
Из всех лодочных мичманов наиболее близки к командиру корабля двое: боцман и старшина команды гидроакустиков. Если боцман на рулях глубины – это мозжечок субмарины, направляющий ее подводный полет, то гидроакустик – ее слух и зрение, слитые воедино. При обычном подводном плавании на первом плане – боцман, кормчий глубины; при выходе в торпедную атаку – акустик, главный наводчик на цель. Голицын всерьез задумался об этом первенстве, когда прочитал в глазах Белохатко неприязнь, смешанную с почти детской обидой: командир-де не сидит с ним на центральном посту, не величает Андреем Ивановичем, не ведет между делом разговоры «за жизнь», а просиживает в клетушке с «глухарями» лучшие вахты и вообще возится с этим беломанжетником, как с дитем, как с писаной торбой…
В мичманской кают-компании, в этой боцманской вотчине, день ото дня сгущались для Голицына неуют и холодок. В конце концов он решил столоваться в первом отсеке на одном баке с матросами-гидроакустиками.
Какими бы ровными и дружественными ни были у тебя отношения с подчиненными, они никогда не станут приятельскими. Я уже не раз убеждался – нельзя панибратствовать ни с кем, кто хоть как-то зависит от тебя по службе. Тем более не станешь фамильярничать с теми, кому подвластен сам. Вот и выходило, что Симбирцев был единственным человеком на лодке, с которым я мог быть на короткой ноге, говорить ему «ты» и жаловаться на жизнь.
И только теперь, лишившись его, я понял, как же он мне нужен…
К вечеру Абатуров приказал всплыть под перископ. Оглядел горизонт – никого. Акустик тоже подтверждает – горизонт чист. Море спокойно.
– По местам стоять, под РДП становиться!.. Приготовить правый дизель к работе на винт!
РДП – работа дизеля под водой. Будем заряжать аккумуляторные батареи, не всплывая. Из обтекателя рубки выдвигается широкая труба воздухозаборника с навершием в виде рыцарского шлема. Она вспарывает штилевую гладь моря, открываются захлопки, и дизели жадно всасывают в свои цилиндры драгоценный морской озон. Кроме шахты РДП над водой торчат сейчас выдвижные антенны и оба перископа – зенитный и командирский. Все офицеры, включая доктора, посменно наблюдают в перископ за морем и небом. На акустиков надежда плохая – грохот дизелей мешает им слушать. Зато нас обнаружить нетрудно – за колоннадой выдвижных мачт тянется предательский белый бурун, шлифованная сталь отбрасывает зайчики. Появись патрульный самолет – в низких лучах закатного солнца наш след будет виден долго-долго, даже если мы уйдем на глубину. Тут все решает, кто кого обнаружит первым.
Мы с Симбирцевым расписаны в одну смену. Он вжимает глаз в окуляр командирского перископа, я – в окуляр зенитного. Симбирцев следит за носовым сектором, я – за кормовым. Морской окоем мы поделили пополам – ему полукруг, и мне полукруг. Тычемся в границы румбов, точь-в-точь как упирались за столом локтями, зло и молча.
В моем секторе – солнце и слепящая дорожка. Всякий раз, когда зрительный круг приближается к светилу, приходится зажмуриваться – лучи усилены мощными линзами.
Ходим вокруг перископных колодцев и час, и другой. Я нечаянно залезаю в сектор Симбирцева, вижу плосколицую головку, венчающую его перископ. Гоша тоже видит меня, точнее, мое овальное стеклянное око. Стоим рядом в боевой рубке, а взгляды наши престранным образом встретились в подсолнечном мире, над водой. Поворотная призма командирского перископа резко опускается и поднимается – будто подмигивает. Ну конечно, подмигивает! Я тоже «мигаю» в ответ.
– Ну что, Сергеич? Постоял у перископа – глаз горит, как у циклопа?
– Горит, – соглашаюсь я.
Разворачиваю перископ в сторону носа. Синюю гладь взрезают три черных плавника. Три круто выгнутые спины, блеснув на солнце, плавно скрываются в воде. Дельфины! Резвится целая стая. Подошли бы поближе! Или их пугают наши подводные выхлопы? Чафф-чафф-чафф! Торопливый дых натужного паровоза.
Разворачиваюсь в свой сектор. Алый диск солнца вот-вот коснется горизонта. Дорожка уже не слепит, море выстлано красными бликами. С хрустким шорохом вращаются перископные трубы. Подлодка идет, полагаясь только на наши – мои и Гошины – глаза. Не прозевать бы самолет. Все время чудятся черные точки, возникающие в плотной небесной синеве. Это от напряжения. Иногда для подстраховки меняемся секторами.
Ходим вокруг перископных колодцев, как кони, вращающие ворот. В тесноте рубки то и дело ощущаю широкую симбирцевскую спину. Сразу чувствуешь себя увереннее.
Я регулярно наведываюсь в трюм митчелистов, где живет теперь Жамбалов. Дамба косится на мои офицерские нашивки, и я прихожу в обычной комбинезонной куртке без знаков различия. Но это помогает мало. Жамбалов соглашается со всеми моими аргументами против переселения душ, безразлично кивает круглой стриженой головой. Азиатский человек. Он не впускает меня в свой внутренний мир. А с какой стати он должен впускать?
Лишь однажды Жамбалов оживился, и в его глазах вспыхнул интерес, когда я принес ему номер географического журнала с фотографией во весь разворот. На снимке застыл в горестном оцепенении буддийский старец. Он сидел в зале бангкокского пресс-центра в окружении фотостендов, где были запечатлены жертвы головорезов Пол Пота. Тела монахов, прикрытые оранжевыми мантиями, были уложены в ряды, и ряды эти, словно оранжевые лучи, разбегались от старика во все стороны. Полпотовцы вырезали монастырь поголовно, уцелел только этот старик.
Я оставил журнал Дамбе и выбрался из трюма. Думай сам…
За вечерним чаем, ковыряя вилкой омлет из яичного порошка, лейтенант Васильчиков заметил, что район, в который вошла Б-410, делит дурную славу Бермудского треугольника. Суеверный и падкий до всяких таинственных историй, механик подхватил тему, и Абатуров, против обыкновения, не только не высмеял их обоих, но и предупредил всех офицеров, а затем по трансляции и весь экипаж, что лодка входит в зону сильных вихревых течений, и потому на боевых постах необходимо удвоить бдительность. Вскоре и в самом деле стало происходить необычное. Лодку затрясло, будто она съехала на булыгу. Стрелки отсечных глубиномеров, всегда тихие и плавные, вдруг задергались, запрыгали. На пост горизонтальных рулей вне смены был вызван боцман, но и в его опытных руках субмарина с трудом держала глубину: то проваливалась метров на десять, то выскакивала под перископ, то дифферентовалась на корму, то стремительно клонилась на нос. Сквозь сталь прочного корпуса невооруженным ухом было слышно, как клокотала за бортами вода, булькала, журчала, будто лодка попала в кипящий котел. Время от времени снаружи что-то било по надстройкам, и стонущие звуки этих непонятных ударов разносились по притихшим отсекам.
Как ни менял Голицын диапазон частот – в наушниках стоял сплошной рев подводного шторма. Потом вдруг развертка помигала-помигала и начисто исчезла с экрана индикатора. С центрального поста перебрался к ним Абатуров и возглавил консилиум. Сошлись в одном – неисправность надо искать за бортом, в акустических антеннах.
Дождались темноты. Всплыли.
– Ну что, земляк?! – сжал Голицыну плечо командир. – Надевай «турецкие шаровары» – и вперед с песней! А Андрей Иваныч тебя подстрахует. Надстройка – его хозяйство.
«Турецкие шаровары» – комбинезоны химкомплекта – Голицын и Белохатко натягивали в боевой рубке. Качка наваливала их друг на друга, на стволы перископов, но Дмитрий все же изловчился и, перед тем как всунуть руки в прорезиненные рукава, демонстративно поправил белые манжеты. Боцман криво усмехнулся.
Они выбрались на мостик и запьянели от солоноватого озона. Полная луна выплыла из океана в частоколе беззвучных молний.
Как ни странно, но подводная свистопляска давала о себе знать на поверхности лишь короткой хаотичной волной. Острые всплески не помешали мичманам перебежать по мокрой палубе к носу. Боцман быстро отдраил лаз в акустическую выгородку, и Голицын опустился туда, где совсем недавно нежился в ночной «купальне». Теперь здесь звучно хлюпала и плескалась холодная черная вода. Шальная волна накрыла нос, и в выгородку обрушилась дюжина водопадов, толстые струи хлестнули по обтянутой резиной спине. Дмитрий взял у Белохатко фонарь и полез, цепляясь за сплетения бимсов, вниз, поближе к антенной решетке. Для этого пришлось окунуться по грудь; вода плотно обжала живот и ноги. Она была очень неспокойна, эта вода, и все норовила подняться, затопить выгородку до самого верха. Вот она предательски отступила, обхватив ноги всего лишь по колени, и вдруг резким прыжком метнулась вверх, поглотила с головой, обожгла едким рассолом рот, глаза, свежевыбритые щеки… И сразу подумалось, как в войну вот так же кто-то забирался в цистерны, в забортные выгородки, зная, что в случае тревоги уйдет под воду в железном саване…
– Ну как там? – крикнул Белохатко сверху, с сухого насеста.
– Антенна вроде в порядке… Посмотрю кабельный ввод.
Голицын поднялся к боцману и посветил аккумуляторным фонарем под палубу носовой надстройки. Толстый пук кабелей, прикрытый коробчатым кожухом, уходил в теснину меж легким корпусом и стальной крышей отсека. В полуметре от сальников кусок кожуха, сломанный штормом, пилой ерзал по оголившимся жилам верхнего кабеля. Голицын даже обрадовался, что причина неполадок открылась так легко и просто. Надо было лишь добраться до перелома и оторвать край кожуха.
Обдирая комбинезон о железо, Дмитрий протиснулся в подпалубную щель. Чтобы отогнуть обломок, пришлось приподнять извив трубопровода и подпереть его гаечным ключом. Просунув руки между трубой и обломком, Голицын соединил порванные жилы почти на ощупь, потому что фонарь съехал от качки в сторону и луч вперился в баллоны ВВД. И в ту минуту, когда Дмитрий попытался поправить свет, ключ-подпорка вылетел со звоном, и трубопровод, словно капканная защелка, придавил обе руки. Запонка на левом запястье пребольно впилась в кожу, а правую кисть прижало так, что пальцы бессильно скрючились.
– О ч-черт! – взвыл Голицын и попробовал вырваться. Но западня держала крепко. А тут еще нос лодки вдруг резко просел, и в следующий миг в подпалубную «шхеру» ворвалась вода, затопила, сдавила так, что заныло в ушах, как при глубоком нырке. Дмитрий не успел набрать воздуха и, теперь с ужасом чувствуя, что вот-вот разожмет зубы и втянет удушающую воду, рванулся назад, не жалея рук, но так и остался распластанным на железе. Нос лодки зарылся, должно быть, в высокую волну и томительно, не спеша вынырнул наконец.
– Жив?.. – Голицын едва расслышал сквозь залитые уши голос боцмана. – Чего затих?!
– Порядок… Нормально… – отплевывался Дмитрий, все еще надеясь обойтись без помощи Белохатко.
– Мать честная! – охнул боцман, выглянув из лаза. – Транспорт идет… на пересечку курса!
Острым глазом сигнальщика он выловил среди темных взгорбин неспокойного моря зелено-красные искорки ходовых огней. Не вчерашние ли то фрегаты? Едва боцман крикнул, а Голицын услышал, как мысли у них, точно спаренные шутихи, понеслись по одному и тому же кругу: засекут, погонят, вызовут патрульные самолеты… Оба представили себе лицо Абатурова, искаженное тоскливым отчаянием. Прокопались…
– Шевелись живее! – застонал Белохатко.
Голицын яростно рванулся. От тщетного и резкого усилия свело судорогой локти.
– Не могу я, Андрей Иваныч! – прохрипел Дмитрий, даже не удивившись, что впервые в жизни назвал боцмана по имени-отчеству. – Руки зажало…
Белохатко сунулся было под настил, но самое просторное место уже занимало голицынское тело. Рядом оставался промежуток, в который бы не влезла и кошка. Боцман рванул с плеч резиновую рубаху, сбросил китель, аварийный свитер… Он сгреб с привода жирную мазь и, выдохнув почти весь воздух, втиснул щуплое тело под стальные листы. Как он там прополз к трубопроводу, одному богу известно. Нащупав голицынские руки, смазал их остатками тавота.
– Кости-то целы?
– Кажется…
– Тогда – рви!!!
И обожгло, ошпарило, будто руки выскочили не из-под трубы, а из костра…
Они переодевались в своей кают-компании. Голицын, потряхивая ободранными кистями, отстегнул и бросил в кандейку манжеты, красные от крови и бурые от тавота.
– Лодка чистеньких не любит, – беззлобно усмехнулся боцман.
– Жаль, нет второй пары! – не то поморщился, не то улыбнулся Голицын.