Абатуров стоял на откидной площадке мостика, прогнав сигнальщика вниз. Через минуту он отдаст приказание на погружение, а пока хотелось побыть с морем наедине. Весь мир собрался в большой четкий круг, отбитый темной синевой горизонта. Куда ни глянь – везде одно и то же. Сколько раз он видел эту строгую картину, но она никогда не утомляла глаз.

Небесный купол врезался в круг морской синевы столь геометрически точно, что казалось, будто корабль попал в некое условное математическое пространство, лишенное каких-либо признаков земного мира. А сам он превращался в черную стрелку на картушке огромного компаса. Нос упирался в стык неба и моря. Что там, за этой чертой? Поле судьбы…

1.

Автономное плавание – одиночный поход… Лодка уходит в океанские глубины, превращаясь в океанский спутник планеты, в подводную орбитальную станцию с полным запасом топлива и провизии для десятков людей. Что бы ни случилось – пробоина, пожар, поломка, острая зубная боль или что-нибудь похуже, – надежда только на свои силы. Помощь придет не скоро… Если придет…

По внешним приметам автономное плавание мало чем отличается от боевого похода в военное время: уйдет подлодка на опасное задание, и все так же будут тлеть плафоны в отсеках, так же будут вращаться роторы, выкачивая из магнитных полей электрическую силу, тепло, свет… Такими же осторожными будут редкие всплытия. По внешним приметам будни подводников напоминают работу в цеху: орудуют рычагами, маховиками, инструментами. Ничего героического, если забыть, что орудуют они в толще океана, под прицелом ракетоторпед, над километровыми безднами, куда уж если канешь, то исчезнешь без следа…

Утром постучал в каюту боцман, попросил голубую акварель. Зачем боцману голубая акварель? Пошел вслед за ним на центральный пост. Белохатко раскрошил акварель в белую эмаль и провел на жестяном прямоугольнике голубую полосу военно-морского флага. Под этим железным стягом мы и будем теперь ходить. Его не истреплют никакие ветры. Его хватит надолго… До самого возвращения…

Атлантика разбушевалась. Вторые сутки идем в надводном положении, и вторые сутки над головой водопадный грохот волн по полому железу корпуса. Швыряет так, что из подстаканников выскакивают стаканы. Не качает, а именно швыряет, в наших взлетах и провалах нет и намека на гармонические колебания.

На Федю-пома рухнул с полки коралл и разбился вдребезги. На толстого, неповоротливого помощника всегда что-то падает: то сорвется графин с каютной полки, то зеркало, то вентилятор. Похоже, он коллекционирует упавшие на него предметы.

– Надо ожидать, Федя, что скоро на тебя упадет кувалда, – мрачно предрекает механик, тыкая вилкой в опостылевшие макароны. – На первое – суп с макаронами, на второе – макароны по-флотски… Я что, на итальянском флоте служу?

По должности помощник командира отвечает за снабжение, за продовольствие. От великой ответственности или от малоподвижного образа жизни Федя Руднев катастрофически прибавляет в весе. Он решил сесть на диету. Вместо обеда – скромная баночка рыбных консервов. За ужином выковыривал сало из колбасы… Федю хватило лишь на сутки. На блинах к чаю он сорвался. Под общее веселье съел пять штук. «Ну вас к черту! – кисло отшучивался помощник. – Я ем как птенчик». – «Птенчик страуса!» – не преминул уточнить Симбирцев.

Но сегодня аппетит изменил даже Феде Рудневу. Бледный от приступов дурноты, он ушел в себя, как йог. Тучные люди переносят качку хуже, чем худые.

Наш ужин напоминает игру в пинг-понг. В одной руке держишь стакан с чаем, другой ловишь то, что несется на тебя с накренившегося стола. Остановил лавину стремительно сползающих тарелок. Молодец! Через секунду она помчится на соседа, сидящего напротив. Он сплоховал – тарелка с рыбой ударилась в спинку дивана, а блюдце со сгущенкой опрокинулось на колени. Два-ноль в пользу Атлантического океана.

В качку испытываешь как бы навязанное тебе состояние опьянения со всеми наихудшими последствиями: ты трезв, но мир уходит из-под ног, тебя швыряет, тошнит… Штурман Васильчиков, укачавшись, горько дремлет под усыпляющий зуммер гирокомпасов. Мартопляс – вот кого не берет морская болезнь! – прикнопил к дверям штурманской рубки объявление: «Меняю вестибулярный аппарат на торпедный». На центральном посту заулыбались. Но механику этого мало. Штурмана нужно достойно проучить. Мартопляс пробирается к автопрокладчику и переводит таймер ревуна, возвещающего время поворота на новый курс. Сигнал верещит пронзительно, штурман в ужасе вскакивает. Боцман тихо усмехается, поглядывая на расшалившихся офицеров с высоты своих сорока лет. Штурману – двадцать пять, механику – двадцать семь. Мальчишки! В эту минуту они и в самом деле проказливые школяры, если забыть, что вокруг штормовой океан, километровые глубины и американские атомоходы.

Из исторического документа

В истории отечественного флота кают-компанией называлось также и сообщество офицеров-моряков одного корабля, которых сплачивали общие интересы, морские обычаи и традиции. Кают-компания была коллективом единомышленников, посвятивших себя общей цели – защите Отечества. Этот взгляд на кают-компанию – объединение офицеров, а не только как помещение для столовой. Кают-компания на корабле «должна служить местом тесного общения офицеров и культурным центром, способствующим воспитанию офицеров, выработке единых взглядов на вопросы ведения морского боя, боевой подготовки и организации службы корабля».

По установившемуся морскому обычаю, офицеры в кают-компаниях рассаживались за столом строго по старшинству. Во главе стола был старший офицер, по правую руку от него – следующий по рангу офицер, по левую – старший инженер-механик. Затем шли старшие специалисты и далее, также по старшинству в воинских званиях, младшие специалисты, вахтенные начальники, вахтенные офицеры и механики. Такое размещение создавало атмосферу уважительности и субординации, выделяло «старший» и «младший» концы стола. Все это позволяло старшему офицеру чувствовать опору в застольных разговорах в лице старших специалистов. И ныне места в кают-компании столь же строго распределяет старший помощник командира.

Жизнь кают-компаний покоилась на обычае видеть в начальнике начальника только на службе, а в кают-компании и вне службы он был только старшим товарищем. Старший офицер на палубе всегда «господин капитан 2-го ранга» или «господин старший лейтенант», внизу же – «Иван Иванович», «Иван Петрович», и считалось совершенно невозможным обращаться к нему иначе. Происходило это потому, что корабль для истинного моряка был домом, имеющим две половины, строго разграниченные морским обычаем, а именно палубу, где моряк всегда на службе, и кают-компанию, где он всегда дома.

2.

В кают-компании пусто. Я включил электрочайник, присел на диванчик. И тут к горлу подступил первый премерзкий ком тошноты. Я даже запомнил, в какое мгновение это случилось: фигуры на забытой кем-то шахматной доске ожили и пошли вдруг дружной фалангой, белые надвинулись, черные отпрянули. Внутри, под ложечкой, возникла тяжесть, в глазах потемнело, рот наполнился солоноватой слюной, и я опрометью бросился в спасательную кабину гальюна. Вывернуло до слез в глазах. Выбрался из кабинки и, пряча взгляд, кусая губы, побрел в родной отсек. С трудом одолел взбесившийся коридор, пролез в каюту и рухнул на куцый диванчик. Стало немного легче, но ненадолго. Дурные качели качки брали свое, голова чугунным ядром вдавливалась в подушку. Дерматиновый диванчик скрипуче дышал, то сжимая пружины на взлетах волны, то освобождая их в провальные мгновения, и тело мое будто взвешивалось на дьявольских океанских весах.

Боже, какой прекрасной была бы морская служба, если бы не качка! Во всем виноват желудок, вся дурнота шла от него. Но желудку, как и сердцу, не прикажешь. Я пытался усмирить его приказами, заклинаниями, аутотренингом, но поединок коры головного мозга с пищеварительным трактом шел вовсе не в пользу высокоорганизованной материи. О гнусная требуха!.. Так постыдно ослабнуть только из-за того, что внутри тебя что-то легчает, что-то тяжелеет! Какое счастье, что меня сейчас не видит никто! Когда же кончится эта болтанка? К вечеру? Через сутки? Через неделю?.. «Капитан-лейтенант Башилов, ваше место сейчас в отсеках. Встаньте!» – «Ни за что в жизни! Сейчас вот тихо умру, и все». – «Встань, сволочь!!! Иди к людям! Они вахту несут. Им труднее, чем тебе». – «Ладно, сейчас встану… Еще чуточку полежу – и встану, и пойду. Еще полминутки…»

Я отговариваюсь теми же словами, какие бормотал из-под одеяла бабушке: она будила меня по утрам ласково, наклоняясь к уху: «Дети, в школу собирайтесь! Петушок пропел давно…»

«Ну встань, пожалуйста… Ведь сможешь!»

На мостике было легче – свежий ветер, простор, и видишь ясно вон тот вал, сквозь который надо пронырнуть. А здесь какая-то бесплотная непостижимая сила сжимает желудок, как резиновую грушу… О мерзость! Кто говорит, что дух сильнее тела? Вон она, душа, стонет, придавленная тяжестью семидесяти безжизненных килограммов.

«Хватит философствовать! Подъем!» – ору я себе симбирцевским басом. Тщетно. Я прибегаю к последнему средству: вызываю в памяти глаза Людмилы. Вот она смотрит на меня, вот кривятся в насмешке красивые губы: «Моряк…»

Стук в дверь.

– Товарищ капитан-лейтенант…

Сбрасываю ноги с диванчика. На пороге мичман Шаман. Во время сеансов радиосвязи у него в моей каюте боевой пост. Смотрю на него с ненавистью: «Принесла нелегкая!» – и с радостью: «Ну уж теперь-то встанешь!» Встаю. Уступаю диванчик. Выбираюсь из каюты, застегивая крючки воротничка.

Коридор среднего прохода то и дело меняет перспективу: уходит вниз, уходит вверх, вбок, вкось… Все в нем мерзостно – электрокоробки, выкрашенные в отвратительный зеленовато-желтый цвет, фанерные дверцы кают, змеиные извивы кабельных трасс, гнусный свет плафонов. В носовом конце коридора скорчился вахтенный электрик Тодор. Он смотрит на меня виновато.

– Голова шибко тяжелая, тарьщкапнант…

– Наверное, от ума.

Матрос кисло улыбается.

Перебраться в центральный отсек непросто. Сначала нужно дождаться, когда центр тяжести трехсоткилограммовой переборки двери сместится так, что ее можно будет открыть, потом проскочить до того, как литая крышка захлопнется на очередном наклоне, – иначе рубанет по ноге. В шторм хождения из отсека в отсек запрещены всем, кроме тех, кому это надо по службе. А мне надо – по службе.

В центральном – унылая тишина, если тишиной можно назвать обвальный грохот над головой да настырное жужжание приборов. Все, кроме вахты, лежат, пребывая не то в дурмане, не то в анабиозе.

Качка качке рознь. Сегодня какая-то особенно муторная – усыпляющая, мертвящая… То ли амплитуда волны такая, что попадает в резонанс с физиологическими колебаниями организма, то ли мы вошли в какой-то особенный район океана вроде сонного царства. Ведь прибивало же к берегу подводные лодки с экипажами, уснувшими навечно. В Первую мировую войну, например. Что, отчего, почему – неизвестно. Одно ясно: шторм действует не только на вестибулярный аппарат, но прежде всего на психику. Поневоле поверишь во все эти россказни про «инфразвуковой голос» океана, сводящий моряков с ума, заставляющий их бросать свои корабли и прыгать за борт…

Уверен, что на лодке сейчас нет ни одного человека в ясном, трезвом сознании. Качка туманит разум: одних ввергает в полудремотное забытье; других – в бесконечную апатию, в полное безразличие к себе и товарищам; третьи витают в глубоких снах; у четвертых стоят перед глазами картины прошлого. Две трети экипажа ушли в воспоминания, сны, видения, грезы… И даже вахта, вперившая взгляды в экраны, планшеты, шкалы, циферблаты, кажется тоже погруженной в оцепенение.

Чтобы отвлечься от качки, начинаю фантазировать: ну конечно же, мы вошли в некий район Атлантики, где простирается неизученное психическое поле. Оно превращает членов экипажа в сомнамбул, а корабли – в подобия «Летучего голландца», и вот я один из всех сумел разорвать коварные путы. Я иду по отсекам и бужу забывшихся гибельным сном товарищей…

Игра приносит некоторое облегчение, тошнота отступает, возвращается осмысленный интерес к окружающему. Рулевой Мишурнов, балабол и весельчак, доблестно несет вахту. На шее у него подвязана жестянка из-под компота, через каждые пять минут матрос зеленеет и пригибается к ней, но лодку держит на курсе исправно. В боевой листок его!

Перебираюсь в четвертый отсек, он же кормовой аккумуляторный. Кормовой – не потому, что в нем корм готовят, поучал когда-то Симбирцев Марфина, а потому что расположен ближе к корме. «Кормчий» – от слова «кормилец» – Марфин в тропических шортах и сомнительно белой куртке отчаянно борется за «живучесть обеда». Лагуны заполнены на две трети, но борщ и компот все равно выплескиваются. Руки у Марфина ошпарены, ко лбу прилип морковный кружочек, взгляд страдальческий и решительный. Работа его почти бессмысленна— к борщу никто не притронется, погрызут сухари, попьют «штормового компота» – кислого, без сахара, – и вся трапеза. Но обед есть обед и должен быть готов к сроку, хоть умри у раскаленной плиты.

– Как дела, Константин Алексеевич? – вся приветливость, на какую я сейчас способен, в моем голосе.

Марфин стирает со щек горячий пот:

– На первое – борщ, тарьщкапнант, на второе – макароны по-флотски… На «нули» – дунайский салат.

«Нулевое блюдо» – холодная закуска. Противень с горкой консервированного салата выглядит весьма соблазнительно. Как больная кошка выискивает себе нужную траву, так и я вытягиваю за хвостик маринованный огурчик. Нет, право, жить в качку можно.

– А где камбузный наряд?

– Сморился! – Марфин добродушно машет красной рукой в сторону боцманской выгородки.

Заглядываю туда – матросы Жамбалов и Дуняшин по-братски привалились друг к другу, стриженные по-походному головы безвольно мотаются в такт качке.

– Не надо, тарьщкапнант! – окликает меня Марфин, заметив, что я собираюсь поднять «сморившихся». – От них сейчас проку мало. Сам управлюсь. – И он бросается к плите, где опять что-то зашипело и зачадило.

В пятом в уши ударил жаркий клекот дизелей. Хрустнули перепонки – лодку накрыло, сработали поплавковые клапаны воздухозаборников, и цилиндры дизелей «сосанули» воздух из отсека.

Вот где преисподняя!

Вахтенный моторист хотел крикнуть «Смирно!», но я сделал жест: не надо. В сизой дымке сгоревшего соляра сидел на крышке дизеля старшина 2-й статьи Соколов и наяривал на гармошке что-то лихое и отчаянное, судя по рывкам мехов, но беззвучное: уши все еще заложены. Перепонки хрустнули еще раз – давление сравнялось, и сквозь многослойный грохот цилиндров донеслись заливистые переборы. Деревенской гулянкой повеяло в отсеке.

Играл Соколов не в веселье, играл зло, наперекор океану, шторму, выворачивающей душу качке… Худое вологодское лицо его с впалыми висками и глубокими глазницами выражало только одно – решимость переиграть все напасти взбесившегося за бортом мира. Его трясла дрожь работающего двигателя, сбрасывали со скользкой крышки крутые крены, но сидел он прочно, цепко обхватив ногами пиллерс. Пальцы Соколова, побитые зубилом, изъеденные маслами, ловко перебегали по белым перламутровым кнопкам, обтрепанные, с некогда красным подбором мехи качали-раздували бойкий наигрыш:

У Соколова под Белозерском молодая жена. Справил свадьбу в краткосрочном отпуске за отменный ремонт дизеля. Жена провожала до Северодара, до ворот казармы. Теперь их разделяют два океана и год службы.

Только русская гармошка могла переголосить адский грохот снующего железа. И «психическое поле» шторма – материя, слишком тонкая для тяжелых сил моторного отсека, – рвалось и завивалось здесь в невидимые лохмы.

Зато в корме свободный от вахты народ лежал в лежку, отчего отсек, загроможденный трехъярусными койками, напоминал вагон санитарного поезда. Швыряло здесь так, будто подводная лодка виляла хвостом: безжизненно перекатывались на подушках стриженые головы, качка бесцеремонно валяла с боку на бок дюжину безвольных тел.

Я стоял, широко расставив ноги и уцепившись за стойку приставного трапа под аварийным люком, и смотрел на это «лежбище котиков», как сказал бы Симбирцев, с состраданием и некоторым превосходством: «Вы – лежите, а я стою…»

Меж торпедных труб билась, дребезжа, гитара. Я вытащил ее. С подушки нижнего яруса вяло приподнялась голова.

– Там вторая струна…

Голова обморочно свалилась на подушку с рыжеватой наволочкой.

Я стоял посреди этой санитарной теплушки, привалившись спиной к задним крышкам торпедных аппаратов, и думал, что нет в мире таких слов – кроме двух: «боевая тревога», – которые могли бы поднять полуживых от нещадной болтанки людей. И тут меня осенило. Я сорвал трубку корабельного телефона и вызвал дизельный.

– Пятый слушает.

– Соколова срочно в корму! С инструментом.

– С аварийным?

– С музыкальным!

Через несколько минут распахнулась круглая переборочная дверь, и через комингс перелез Соколов, держа гармошку под мышкой.

– Играй здесь!

Соколов понял. Присел на красный барабан буй-вьюшки, пристроил гармонь на коленке, прислушался на секунду к грохоту волн над головой и развернул мехи.

Басы и пищики так явственно выговаривали слова, а слова – немудреные, матросские, щемящие – так ладно ложились на водяные вздохи океана, на тарахтенье гребных винтов, взрезающих то волну, то воздух, на скрипы и стоны лодочного металла, что казалось, стародавняя песня только-только рождается и никто ее еще не слышал, кроме нас, да и не услышит, она так и останется здесь, в стальной бутыли прочного корпуса, в ревущей Атлантике, за тридевятым горизонтом.

Соколов знал, что играть. С верхнего яруса свесилась одна голова, другая… Вот уже кто-то сел – заскрежетала матрацная сетка. Кто-то яростно трет виски, выгоняя качечную одурь. Поднялся и хозяин гитары. Ревниво покосился на пришельца из другого отсека, выждал, когда гармонист примолк, и ударил по струнам:

Носок тяжелого ботинка – «прогара» – отбивал лихой ритм по стальному настилу. Гитариста придерживали за плечи, чтобы не сбросило с койки. Пальцы его перебегали по грифу, словно сноровистые матросы по бушприту парусника. Гриф-бушприт ходил враскачку – гитара тоже перемогала шторм вместе с черным веретеном субмарины.

На койках зашевелились, задвигались. «Санитарная теплушка» превращалась в боевой отсек.

Я возвращаюсь на центральный пост. Лодку по-прежнему выворачивает из моря, как больной зуб из десны. По-прежнему ломит виски, каждое движение дается с трудом, точно опутан по рукам и ногам тягучими жгутами. Но на душе легче: я не лежу ничком, одолел себя и качку, я что-то делаю…

– Где командир? – спрашиваю у штурмана.

Васильчиков кивает: вверху, на мостике. Лезу по мокрому скользкому трапу. Мрак в обтекателе рубки слегка рассеян подсветкой приборов. Толстые стекла глубоководных кожухов чуть брезжат желтоватым светом. Различаю под козырьком фигуры Абатурова и Симбирцева. Курят, пряча от брызг огоньки сигарет в рукава канадок. А может, по привычке соблюдают светомаскировку. И на минуту кажется странным, что в такой вселенский шторм, когда всякая живая душа, очутившаяся в этой бушующей пустыне, должна радоваться любому огоньку в кромешной мгле, надо от кого-то таиться.

3.

Мы идем в район несения боевой службы – в Средиземное море. Чтобы добраться до него от берегов русской Лапландии, из-за Полярного круга, нужно обогнуть Скандинавию, пройти между Фарерскими островами и Исландией (Фареро-Исландский рубеж) в Северную Атлантику, а оттуда через всегда штормовой Бискайский залив, снискавший себе мрачную славу кладбища кораблей, подойти к Гибралтарскому проливу. На все про все уходит без малого месяц. Это в том случае, если переход открытый, то есть не надо прятаться днем под водой от противолодочных самолетов и надводных кораблей. Не надо скрытно преодолевать противолодочные рубежи – Нордкап-Медвежий, Фареро-Исландский… Каждый из них – это ворота в Атлантику, а ворота всегда под охраной.

Впервые этой охраной англо-американцы озаботились в годы Второй мировой войны. Тогда союзная авиация охотилась в этих местах за немецкими подводными лодками, чтобы не подпустить их к конвоям, идущим в СССР. Сегодня они ищут нас, чтобы не пропустить нас незамеченными в Центральную Атлантику, где теперь проходят главные морские пути снабжения войск НАТО. В случае военного конфликта американцы включат в действие систему освещения подводной обстановки – SOSUS. Это многочисленные гидролокаторы и шумопеленгаторы, протянувшиеся под водой на тысячи миль от Шетландских остров до Фарерских, а оттуда до Исландии.

А у нас впереди – Гибралтар. Вот уж и штурман распял на прокладочном столе карту Средиземного моря – моря посредине земли. На здешних берегах родились все главные боги человечества – Ра, Осирис, Зевс, Христос, Яхве, Магомет… Здесь родились люди, начертавшие имена своих богов и героев на звездном небе, папирусе, пергаменте. Они сочиняли мифы, не подозревая, что сегодняшняя явь во многом превзойдет фантазию древних. На острове Крит обитало под землей кровожадное чудовище Минотавр. Сегодня под каменными складками острова Таволара обитают в подземных укрытиях атомные минотавры – американские атомарины.

Средиземное море – хоровод континентов: Европа, Африка, Азия сцепили полуострова, как руки вокруг лазурной чаши. С некоторых пор эта чаша стала сродни той, что испил Сократ. Только вместо цикуты – уран лодочных реакторов, американских, английских, французских…

Гибралтарский пролив – парадный вход в Средиземное море. Когда-то был единственным. Теперь в Средиземное можно войти и через Суэцкий пролив из Красного моря; можно и через проливную зону Босфор-Дарданеллы, но Черное море географически считается частью Средиземного. Главные врата, как и положено любым главным воротам, охраняются днем и ночью. И прежде всего англичанами, вот уже триста лет как захватившими скалу Гибралтар, на которой устроили мощнейшую военную, морскую и авиационную базу. По стародавнему договору между Англией и Испанией было решено считать, что «несомненное право» Британии распространяется на расстояние двух пушечных выстрелов между британскими и испанскими фортификациями, и эта территория рассматривалась в качестве «нейтральной». Так или иначе, но испанцы вот уже третий век пытаются оспорить этот договор и выдворить британские войска со своей территории. Испанцы считают себя полновластными хозяевами Геркулесовых столбов, и хотя проливу придан международный статус, ведут контроль за проходом судов точно так же, как и англичане. Нас это касается в той части, что, обнаружив «русскую подводную лодку», входящую в Средиземное море, испанцы сообщат об этом не англичанам, а, скорее всего, в штаб 6-го флота НАТО. В НАТО Испания не входит, но союзнические отношения поддерживает, поэтому нам надо сторониться и испанских сторожевиков, и британских фрегатов, и американских самолетов. Даже если Москва разрешила нам открытый проход, лучше не попадать лишний раз под «колпак Мюллеру». Иначе подготовят нежелательное рандеву в точке погружения, и попробуй потом оторваться от неприятельского слежения.

Лоция Средиземного моря

В Гибралтарском проливе на разной глубине течения направлены в противоположные стороны. Поверхностное течение в среднем приносит из Атлантики в Средиземное море 55 198 км3 воды за год (при средней температуре +17 °C и солёности выше 36 ‰). Глубинное течение приносит в Атлантический океан 51 886 км3 (при средней температуре +13,5 °C и солености в 38 ‰). Разница 3312 км3 обусловлена по большей части испарением с поверхности Средиземного моря.

По берегам Гибралтарского пролива расположены обрывистые скальные массивы, которые в древности назывались Геркулесовыми столбами, – Гибралтарская скала на севере и Джебель-Муса на юге.

Движение судов в проливе столь же напряжено, как движение фур по шоссе между торговыми центрами. Танкеры – в грузе и порожняке – проходят в обе стороны, направляясь почти ко всем континентам мира. Надо успеть безопасно проскочить в их бесконечной череде. Сейчас нам помогает поверхностное течение: Атлантика как бы вливается в чашу Средиземного моря (выливается из пролива глубоко под водой, что тоже приходится учитывать при скрытном прохождении). Как мы ни маскировались под рыбака (включали только ходовые и топовый огни), к нам все же подвалил кургузый испанский сторожевик американской постройки и «обнюхал» всей своей радиоэлектронной чуйкой.

Ну да, советские мы, идем по своим делам в Средиземное море, никого не трогаем, никому не мешаем! И ты сгинь, не мешай нам! Испанец прочитал наши мысли и сгинул. Теперь оставалось гадать: донесет американцам, не донесет? Своим-то точно доложит. А раз выйдет в эфир, то и американцы узнают.

В немецком фильме «Лодка» (Das Boot) подводная лодка U-96 пытается скрытно пройти через Гибралтарский пролив, чтобы проникнуть в Средиземное море и достигнуть берегов союзной Италии. Британцы перекрыли пролив мощнейшей противолодочной обороной. По сюжету лодка была обнаружена противником, получила повреждение и после экстренного погружения провалилась на 280 метров, превысив расчетную глубину погружения. Однако ее корпус выдержал огромное давление, после ремонта на грунте лодка всплыла и смогла вернуться на базу. В годы Второй мировой такие эпизоды случались здесь не раз…

Мы благополучно входим в «прихожую» Средиземного моря – море Альборан. Отсюда нам идти представляться командиру 5-й эскадры, в распоряжение которого мы прибыли, представать на проверку его штабом, а потом скрытно занять свой позиционный район. Его нарежут нам московские стратеги.

С Богом!

4.

В мичманскую кают-компанию, или старшинскую, где вместе с семью койками сотоварищей находилось и его, марфинское подвесное ложе, Костя почти не заходил. Глыба еще не прожитого походного времени давила в унылой тишине старшинской с особой силой. Здесь почти не разговаривали, обменивались односложными репликами лишь за общей трапезой. Мичманы, сломавшие не одну автономку, зная, как осточертеют они друг другу к концу похода, избегали пока слишком тесного общения, пытаясь оттянуть хотя бы на месяц неизбежные свары, склоки и прочие проявления того, что на научном языке называется признаками психологической несовместимости. Даже добродушный «трюмач» Ых – Степан Трофимыч Лесных – и тот поостыл к Косте, даром что распевали вместе «Вологду-гду»; сидел в своем закутке и мастерил из эбонита модельку лодки. Один лишь штурманский электрик Фролов приставал ко всем с праздными разговорами. Человек начитанный и острый на язык, он почему-то сразу невзлюбил Марфина, а заодно и его кулинарную продукцию.

– Рагу отдай врагу, враг с горя околеет, – упражнялся Фролов в остроумии за столом – за завтраком, обедом, ужином. – Щи сернокислотные… Суп а-ля гастрит…

Шут с ними, с подначками. Костя человек не гордый. Но ехидный электрик дознался, что Костина жена осталась под одной крышей с соседом-лейтенантом, и принялся изводить кока нарочно подобранными песенками.

– «В нашем доме поселился замечательный сосед…» – мурлыкал Фролов, поглядывая на Костю, и, не допев одну, начинал другую: – «Я от солнышка сыночка родила…», «С любовью справлюсь я одна, а ты плыви за бонами…»

Марфин бледнел, уходил в кормовой отсек и там долго и тщательно вострил на электроточиле топорик для разделки мяса. За какую-нибудь неделю он сточил его до самого обуха, чем навлек на свою голову гнев помощника командира:

– Где я тебе в океане другой возьму?! Лом с ушами!

Самое досадное, что никто за Костю не заступался. Даже боцман – старший мичман Белохатко, которому на правах первенствующего лица в мичманской кают-компании ничего не стоило осадить остряка, хранил безразличное молчание.

Это Фролов придумал коку прозвище Марфа – Зеленые Щи, а когда Костя проговорился, что на флот его потянуло за «длинным рублем», дал и вовсе несносную кличку – Ландскнехт. Что такое ландскнехт, Марфин не знал, но ему хорошо было известно, что «кнехтами» зовут нерасторопных матросов, добавляя еще при этом: «кнехт с ушами».

Выбрав время, Марфин отправился во второй отсек к замполиту. Он любил общаться с замполитом, потому что это был единственный человек на корабле, а может быть, и в целом свете, который называл Костю на «вы».

Постучал в дверцу замовской каюты.

– Прошуршения! – вежливо прошуршал Костя, что должно было означать «прошу разрешения».

– Да-да. Входите. Это вы, Марфин?

– Так точно, тарьщкапнант! – Костя еще со срочной службы усвоил флотскую скороговорку и щеголял ею там, где могли поверить, что он вправду бывалый моряк. – Ршите словарик иностранных слов.

– Словарь у доктора. Что вы хотели узнать?

– Что такое ландскнехт?

– Ландскнехт? В Германии называли так наемных воинов. Ландскнехт – наемник.

– Спасибо, товарищ капитан-лейтенант!

Костя покраснел от обиды.

Ландскнехта Марфин пережил. Но Фролов смеха ради чуть было не поссорил его с замполитом. Как-то после вахты штурманский электрик заглянул к Башилову.

– Товарищ капитан-лейтенант, вы за Марфиным присмотрите. Похоже, бежать в иностранном порту задумал. Бумажку с планом в записной книжке носит. Даже на ночь не расстается – под подушку прячет. Его коечка как раз над моей…

После ужина замполит собрал всех мичманов на беседу о бдительности. Вместо заключения он сухо откашлялся и сказал:

– Товарищи, поступил сигнал, что не все соблюдают правила обращения с секретными документами. Делаются выписки в негрифованные блокноты. Попрошу предъявить записные книжки!

У мичмана Марфина Башилов взял книжку первым, полистал, извлек бумажку с планом большого арабского города и цветными стрелками:

– Что это такое?

Марфин зарделся так, будто только что отстоял вахту над пылающей плитой. Христом Богом клялся, что собирался отыскать в городе лавку с самым дешевым мохером, и ничего больше! Мичман Ых подтвердил марфинскую клятву, он же сам и растолковывал Косте, как пройти к этой лавчонке в лабиринте города-базара. Недоразумение, к всеобщей потехе, уладилось. Но Фролов с того случая наградил Костю новым прозвищем – Мохер.

5.

По обычаю, заведенному на всех подводных лодках, койка старшины команды акустиков устраивается поближе к боевому посту. Голицын разместил свой тюфяк на ящиках с запчастями в узком промежутке между кабинкой офицерского умывальника и переборкой рубки гидроакустиков. Ноги лежащего мичмана оказываются против двери командирской каюты. За этой простецкой деревянной задвижкой живет могущественный и загадочный для Голицына человек – командир подводной лодки капитан 3-го ранга Абатуров. Он довольно молод и весел, и Дмитрий никак не может понять, как вообще можно радоваться жизни, взвалив на плечи такой груз забот и опасностей, такую ответственность, такой риск? Иногда в часы злой бессонницы приходят странные мысли: вдруг покажется, что лодка так далеко заплыла от родных берегов, так глубоко затерялась в океанских недрах, что уже никогда не найдет пути домой, что все так и будут теперь вечно жить в своих отсеках и выгородках и вместо солнца до конца дней будут светить им плафоны. Но тут разгонят стылую тишь тяжелые шаги в коридорчике, отъедет в сторону каютная дверца, и Голицын увидит из своей «шхеры» широкую спину человека, который один знает час возвращения и который всенепременно найдет дорогу домой – по звездам ли, радиомаякам или птичьему чутью. Но найдет! И от этой радостной мысли в голицынской груди поднималась волна благодарности, почти обожания…

Если дверь каюты оставалась неприкрытой, мичман становился невольным свидетелем таинственной жизни командира. Он не видел самого Абатурова, он видел только его тень на пологе постели. Тень читала, листала страницы, писала, посасывала пустую трубку, надолго застывала, опершись на тени рук. Когда в отсеке после зарядки аккумуляторных батарей становилось жарко, тень командира обмахивалась тенью веера. Голицын знал, что этот роскошный веер из черного дерева подарила Абатурову та женщина, чьи фотографии лежат у него под стеклом на столике. Над этим столиком висит гидроакустический прибор для измерения скорости звука в воде. Абатуров по старой привычке сам определял тип гидрологии. Но однажды попросил это сделать Голицына. Вот тогда-то Дмитрий и увидел эту женщину. Сначала ему показалось, что под стеклом лежит открытка киноактрисы: миловидная брюнетка прятала красиво расширенные глаза в тени полей изящной шляпы. Но рядом лежали еще два снимка, где Абатуров в белой тужурке с погонами капитана-лейтенанта придерживал незнакомку за локоть, обтянутый ажурной перчаткой, а потом где-то на взморье, по пояс в воде, застегивал ей ремни акваланга.

Командир был женат, и эта женщина никогда не встречала Абатурова на пирсе и ни разу не провожала в море. Оставалось только гадать – кто эта красивая незнакомка? А впрочем, Голицыну не было до этого никакого особого дела. Да и времени на гадания тоже не было.

6. Башилов

Выписывал для занятий со старшинами слова Леонида Соболева: «Корабль – и дом твой, и крепость, и университет…» И защемило сердце. Университет! Да было ли это?!

Чугунные глобусы на привратных столбах, припорошенные фонари на высоком крыльце, в межколоннадных окнах – кремлевские башни, Арсенал, Манеж и каменные крылья старого университета… О, как мы вкушали жизнь в этих мудрых и добрых стенах! Москва, науки, любовь – все сливалось в двадцатилетних душах воедино и безраздельно. Мы жили в перенапряженном поле соблазнов и сенсаций: Высоцкий на Таганке, астронавты на Луне, журналы с «Мастером и Маргаритой», поцелуи в Нескучном саду, лекции профессора Асмуса, древнего и антично мудрого, драные стройотрядовские палатки, Общество охраны памятников, акваланги, парашюты, рюкзаки…

Университет дразнил нас границами знаний. Мы подступали к ним, как к краю бездны, с замиранием сердца и набирались духа, смелости, чтобы заглянуть за предел, чтобы желать, познавать, дерзать…

* * *

Понедельник – день политзанятий. Отменить их может только бой, но не шторм.

Моя старшинская группа собрана в электромоторном отсеке. Собрана – не то слово. Втиснута в промежутки между агрегатами – кто-где и кто как. Уж если крен, то кренятся все разом, будто каждый привинчен к фундаменту. Конспекты на коленях – видавшие виды общие тетради, кропленные морской водицей, соляром, серной кислотой.

Тема – «Подводные силы американского флота в Атлантике». Тема что надо. Чтоб не забывали, из-за чего мы качаемся здесь, посреди океана. Каждое слово приходится выкрикивать, иначе не переорать вой электрокомпрессора за спиной. Старшины пишут старательно. Шторм превращает строчки в каракули. Тем прочнее они запомнят названия американских атомарин, число их ракетных шахт и радиусы досягаемости ядерных ударов. Двадцатилетние парни со старшинскими лычками очень серьезны. Сегодня цифры миль и мегатонн из выкладок военных обозревателей для них, для всех нас совсем не абстракция.

Лишь после очередной арабо-израильской войны 1967 года в Москве было принято соломоново решение, если это выражение применимо к постановлению ЦК КПСС, – держать в Средиземном море постоянно свою эскадру. Так в лазурных водах появилась сводная оперативная эскадра, в состав которой вошли корабли Черноморского, Балтийского и большей частью Северного флотов. Это небывалое в истории России соединение ВМФ. Вся система жизнеобеспечения боевых кораблей Средиземноморской (5-й) эскадры держалась на плаву: плавучие мастерские, плавучие арсеналы, плавучие заправщики, плавучие госпитали, плавучие склады, плав, плав, плав… Когда через некий срок корабли возвращались в свои флоты – в Балтийск, Североморск, Севастополь, – на смену им приходили другие, лишь 5-я эскадра никуда не уходила, она оставалась в Средиземном море и на годы, и десятилетия.

Поначалу корабли искали приют на банках – поднятиях морского дна. Но их было не так много в открытом море. Но даже такие недолгие стоянки на якорных банках давали морякам передышку в походной жизни. А уж подходы к плавбазам, плавмастерской или танкеру – это и вовсе как отвод войск в ближний тыл.

Американцы имели благоустроенные базы по всему северному побережью Средиземноморья – от Гибралтара до Пирея. Наши корабли перемогались на редких мелководьях – банках – в нейтральных водах, где глубина не превышала длину якорь-цепей и позволяла зацепиться за грунт. В таких местах – считаных якорных банках – и переводили дух уставшие экипажи. Ставили рейдовые бочки, чтобы без проблем цепляться за них. На бочках наносили надпись «The property of the USSR» («Собственность СССР»). Корабли уходили, приходили американцы и расстреливали из пушек плавучие прилады русских, давая понять, кто хозяин в Средиземном море.

Но время шло, и советские корабли назло надменному соседу стали базироваться в египетских и сирийских портах – в Александрии и в Тартусе. А потом еще и югославы пошли навстречу своим освободителям от османского ига ремонтировать свои корабли в Тивате. Три точки – это уже площадь опоры.

Так исторически сложилось, что все северо-западные берега Средиземного моря стали причальным фронтом для кораблей НАТО с небольшой трещиной в геополитическом «монолите» – черногорском порту Тиват. А юго-восточные афроазиатские берега привечали советские корабли, разрешали им деловые заходы в порты Марокко, Сирии, Ливии, Туниса, Египта. Но и здесь была своя «трещина» – Израиль.

Пятая эскадра напрямую управлялась из Москвы и служила противовесом американо-натовскому флоту в Средиземном море. Теперь вся наша северодарская бригада подводных лодок вошла в ее состав. Были мы североморцы, стали средиземноморцы.