Он взял себя в руки и как следует подумал. Поискал в памяти детские воспоминания, важные впечатления, которыми хотел бы поделиться с Давидом. Его собственный отец отчетливо появился лишь в поздних воспоминаниях. Когда один приятель научил Мартина играть в шахматы, отец два-три раза приглашал его к себе в кабинет, сыграть партию-другую. Воздух в кабинете был так пропитан дымом трубочного табака, что он с трудом выдерживал эти сеансы. Это было вскоре после его поступления в гимназию. Потом отец по настоянию матери два раза в году, весной и осенью, совершал с ним прогулку, которая становилась настоящей мукой и для отца, который неуклюже расспрашивал сына о его успехах в учебе, и для него, который скупо отвечал на вопросы и не знал, о чем еще говорить. Не то чтобы они редко виделись – отец был профессором и в свободное от лекций, семинаров и заседаний время работал дома, обедал и ужинал с семьей и иногда сдержанно участвовал в застольной беседе. Может, его сын, глядя на него, решил, что думать, читать, писать и преподавать вполне достаточно, чтобы построить на этом жизнь, и поэтому тоже легко стал профессором? Но важных событий и впечатлений, связанных с отцом, в его детстве не было.

Они были связаны с матерью. Она хорошо рисовала карандашом и красками, ловко мастерила игрушки и однажды, когда ему было года три, построила ему в песочнице великолепный замок с башнями и зубчатыми стенами, с крепостным рвом и воротами – настоящее чудо, как на картинке. Ему запомнилось ее светлое, бело-голубое платье. Она была красива, а главное – она всегда была рядом, всегда с ним, всегда только для него, и он очень ее любил. Примерно тогда же, в том же году, она принесла его зимним утром из холодной комнаты, в которой он спал, на кухню, где уже горел огонь в плите, поставила на табурет перед плитой, помыла, закутала в нагретое полотенце и подержала несколько минут на руках, и он никогда в жизни больше не испытывал такого чувства защищенности. Этим, собственно, и исчерпывались его ранние воспоминания. Воспоминание о том, как они с матерью, сестрами и тетей собирали в лесу крапиву, заменявшую им шпинат, было лишь памятью о сделанной в тот день фотографии, на которой он запечатлен четырехлетним плачущим карапузом в коротких вязаных штанишках с вязаными подтяжками. Большинство его детских воспоминаний о матери были связаны с поздним детством, когда она приобщала его и сестер к литературе и искусству, музицировала с ними, с живым интересом следила за их увлечениями. Какое-то время, когда для сестер уже больше значили друзья и подруги, а для него, младшего, мать все еще была главным кумиром, она много путешествовала с ним пешком. С тех пор он тоже полюбил походы.

Может, ему купить лего «Титаник», 135×100 см, и собрать вместе с Давидом? Чтобы этот «Титаник» стоял у Давида в комнате и напоминал об отце? О вечерах совместного труда и совместного счастья? «Когда моему отцу оставалось жить каких-нибудь несколько недель, он собрал мне вот эту гигантскую штуку, представляешь? Хотел что-нибудь оставить на память, говорит мать. Лего „Титаник“…» Он представил себе, как Давид – тинейджер со светлыми вьющимися волосами, с печатью робости, но в то же время веселого упрямства на лице, в джинсах и пуловере – показывает подружке «Титаник», пылящийся на шкафу в ожидании вечной ссылки на чердак.

На следующий день вечером, уложив Давида в постель, почитав ему «Бременских музыкантов» и заботливо укрыв его вместе с плюшевым мишкой, он спросил, не хочет ли тот отправиться в поход, в настоящий, с ночевкой в отеле. В глазах сына промелькнули страх, любопытство, удивление и нежелание разочаровать отца.

– Подумай. Я пока просто так спросил.