Почему она сказала «да»?

Эмму никогда особо не интересовала история «Титаника». Когда ей было лет восемь или девять, она делала школьный проект на данную тему, ну и, конечно, видела фильм. «Титаник» – это то, что скорее заинтересовало бы Уилла: документалистика, история, телеканал «Нэшнл джиографик». Однажды он показывал ей трехмерное изображение крушения «Титаника», что, если оглянуться назад, было весьма увлекательно.

Может, все дело в этом? Неужели она на долю секунды подумала, будто Уилл захотел бы пойти на лекцию о «Титанике» и в другом мире, в другой жизни это стало бы чем-то таким, что они могли бы сделать вместе?

Как бы то ни было, прямо сейчас она при полном параде, с макияжем, в элегантном темно-синем пиджаке в тон джинсов – интересно, а что положено надевать на собрание исторического общества? – направляется с парковки к садовому центру. Эмма останавливается у самого входа, откуда хорошо видно большое окно кафе, и тут же инстинктивно делает шаг влево, прячась от собравшихся в кафе людей за столб, украшенный кашпо с цветами.

Лес уже там, одетый в более приличную толстовку, чем обычно (для июля вечер довольно прохладный); на Бетти джинсовая рубашка, на которой вышито нечто с крылышками. Эмма прищуривается. Неужели летучая рыба? Определенно нет. Может, экзотическая птица?

Подобное отклонение в выборе Бетти нарядов с представителями дикой природы несколько успокаивает Эмму, хотя не настолько, чтобы заставить ее покинуть свое убежище.

Похоже, большинство членов исторического общества уже собрались, но страх заставляет Эмму медлить. Она видит, как Бетти приглашает собравшихся рассаживаться на поставленные рядами стулья. Здесь в основном люди среднего и пожилого возраста. Женщины в жакетах или кардиганах поверх летних платьев. Мужчины в чиносах, один или двое в шортах. Внешне они вполне могли бы сойти за членов Национального фонда.

Эмма заставляет себя выйти из-за столба, с которого свисают кашпо с бальзамином и петуньей. Она входит в кафе. В холле никого нет; видимо, все уже заняли свои места. Через стеклянную панель двери в зал она видит затылки сидящих людей. Никто на нее не смотрит; все головы повернуты в сторону Леса, который стоит, нервно потирая ладони, перед большим белым экраном. Эмма уже берется за дверную ручку, но тут ее посещает новая мысль.

Сейчас все на меня уставятся.

Она представляет, как входит в зал. Представляет, как все на нее смотрят. Она знает, что ее не спасет безликий темно-синий наряд. Ее рост. Эти волосы. А потом наверняка будет неформальное общение, когда все разобьются на небольшие группки. Эмма тяжело сглатывает, дыхание учащается. В груди будто возникает огромный ком. Ладонь прилипает к дверной ручке, одновременно накатывает тошнота. Тело обдает жаром, оно становится непослушным. Эмме хочется опуститься на колени, но их словно заклинивает, и ей не остается ничего другого, как тупо смотреть на ряд голов перед собой.

На экране за спиной Леса возникает черно-белое фото «Титаника». Изображение выводит Эмму из ступора. Еще не поздно. Ее никто не видел.

Сгорбившись, пригнув голову, она с колотящимся сердцем разворачивается и, спотыкаясь, мчится на парковку. Ей безумно стыдно – какой позор, так подвести Леса и Бетти! – но рядом никого нет, никто ничего не увидит, никто ничего не узнает. Унылая, мертвая сущность будет по-прежнему спрятана в темных глубинах души.

Эмма рефлекторно бежит к автомобилю. Пока она заводит мотор, в голове возникает образ «Титаника», медленно кренящегося набок, а затем разламывающегося и уходящего под воду.

Эмма стоит посреди кухни, пиджак брошен на спинку стула, на столе полупустой бокал с вином. Уже совсем темно, но она замечает, что в доме становится жарче. Июльский ночной воздух, просачивающийся в открытое окно, словно струя теплой воды на лице. Тошнота и паника отступили, остается лишь стыд.

Она подходит к окну и видит, как по лужайке, оставляя в траве темную колею, пробирается барсук. Эмма провожает глазами животное, которое издалека кажется просто бело-серебристой рябью, до тех пор, пока барсук не исчезает в клумбе, где когда-то росла наперстянка.

Наперстянка так и не вернулась в сад. Эмма постоянно пытается ее отыскать, хотя точно не знает, является ли этот цветок многолетним растением. Садоводство было тем, чем она собиралась заняться когда-нибудь потом. В свое время она представляла, как будет трудиться вместе с Уиллом в своем саду, но сейчас ей остается просто смотреть на вязкую черноту клумб, где некогда цвела наперстянка.

Они с Уиллом прожили в этом коттедже чуть больше года, а потом Уилл умер. Они переехали сюда из крошечного домика в самом сердце Оксфорда. Настало время, шутили они, обзавестись настоящим, взрослым домом, достаточно удаленным от города, чтобы считаться деревенским, но при всем при том расположенным близко к университету и станции, откуда Уиллу было бы удобно добираться до своей юридической фирмы в Лондоне. Ни один из них тогда не осознавал горькой иронии ситуации: они смогли позволить себе дом для большой семьи именно тогда, когда смирились с тем, что у них никогда не будет такой семьи.

Впервые увидев этот коттедж, Эмма с Уиллом сразу влюбились в сад, переходивший за домом в небольшое кочковатое поле. И вот теперь Эмма каждое утро пьет кофе, стоя на краю поля и глядя, как оседающий в низинах туман превращает просторы Оксфордшира в чередующиеся полосы поля и леса, точно сцены из некоего спектакля.

Иногда по утрам, когда все кругом омыто золотистым светом и долина затянута серой дымкой, Эмме кажется, будто она видит острова в океане, а черные деревья на горизонте – это корабли. А в те дни, когда в голове темно из-за нехватки сна, когда мысли о Уилле подавляют все остальные чувства, она представляет себе, как садится на один из этих кораблей и уплывает прочь.

Перед входом в коттедж сразу за цветником находится маленький фруктовый сад, с одной стороны огороженный стеной, с другой – отделенный мелким ручьем. Лужайка вокруг дома выглядит клочковатой, словно голова после самопальной стрижки, поскольку участки с высокой травой чередуются с коротко подстриженными там, где Эмма проложила себе дорожку с помощью газонокосилки. За зарослями сорняков виднеются хаотичные, заросшие сорняками клумбы. Возле выходящих в переулок ворот находится сарай, на который Уилл сразу предъявил права, и старинный парник, где Эмма собиралась выращивать свои любимые цветы: розовые мальвы, пурпурные маки и люпины цвета сливочного мороженого.

Некоторые цветы, оставшиеся от прежних хозяев, по-прежнему стойко цепляются за заросшие клумбы. В прошлом месяце пастельные плетистые июньские розы уступили место алому пенстемону и пушистой белой эуфорбии, цветущим в разгар лета. Кустики лаванды наполнены пчелиным жужжанием, золотистые рудбекии греют свои головки на солнце. Глядя, как распускаются и увядают цветы, Эмма часто думает о скоротечности жизни, о бренности всего земного.

Эмма сама не понимает, откуда ей известны названия растений. Иногда в цветочном павильоне она не в состоянии с ходу вспомнить название какого-то цветка, но потом оно словно само собой всплывает в уме. Должно быть, она усвоила все это от отца, часами работавшего в саду. Возможно, она подсознательно выучила названия цветов, как и испанский язык, на котором отец разговаривал со своими родителями. Иногда у нее в голове возникают одновременно английские и испанские названия.

Она отворачивается от окна, садится за кухонный стол и тянется за блокнотом. Порой, когда у нее нет сил привести в порядок хаотичные мысли, она начинает писать. Выпущенный наружу поток слов вскрывает нарыв, уменьшая невыносимое давление боли.

Она пишет письмо на испанском.

Дорогой папа, я только что видела, как барсук скрылся в норе, вырытой в клумбе, где обычно росла наперстянка. Я хочу спросить, является ли наперстянка многолетним растением. Я хочу спросить тебя об очень многих вещах. Быть может, я напишу тебе письмо и зарою его в саду в надежде, что ты каким-то чудом его получишь.

Я не знаю, с кем еще могу поговорить. Бабуля Мария была хорошей слушательницей. Я часто о ней думаю. А еще я думаю о тебе и о том, как мы с тобой проводили время в саду. Да, мы не слишком много разговаривали, и, как я теперь начинаю понимать, я не слишком внимательно слушала, что нужно делать в саду. Но я действительно запомнила названия цветов.

Папа, мне жаль, что я не могу с тобой повидаться. Я хотела бы сесть на пенек возле твоего сарайчика и рассказать тебе, как тяжело мне в последнее время даются самые простые вещи. Сегодня вечером я попыталась сходить послушать доклад, но не смогла заставить себя это сделать. Реально совсем простую вещь.

Я ушла с работы. Ты знал об этом? Теперь я начинаю спрашивать себя: почему? Папа, я считала себя хорошим специалистом. Наши исследования были направлены на установление новых связей. И я постоянно к этому возвращаюсь: я думала, работа в садовом центре станет для меня способом найти новые связи. Но теперь я уже не уверена.

Я думала, мне станет легче. Казалось, что время лечит. Разве это не прописная истина?

Нет, папа, я не могу говорить о Уилле. Даже и не проси.

Что я реально хочу делать?

Вот в чем вопрос.

Я хочу сидеть с тобой в саду и пить кофе. Я хочу, чтобы мои ноги утопали по щиколотку в фиолетовых и желтых крокусах, которые ты в этом году собирался добавить в бордюр.

Я знаю: вместо того чтобы ныть, я могу работать в своем саду. Я не спускаю с него глаз, но ничего не делаю. Похоже, я просто не знаю, с чего начать.

Следовать за цветами?

Но что вообще это значит?

Эмма смотрит на свой убористый почерк. Чем она занимается? Ведет воображаемый письменный разговор с человеком, умершим десять лет назад?

Она вырывает страницу из блокнота, комкает ее и бросает на соседний стул. Поход к мусорному ведру, подобно всему остальному в ее жизни, требует слишком большого усилия.