Спустя неделю Марли получила приглашение на семейный ужин в особняке Джозефов на Холлоу-стрит. На дворе стоял июль, и даже в вечерние часы солнце проливало яркий свет через широкие окна столовой, образуя на полу угловатые тени.

Казалось, за семейным столом Джозефов Марли всегда ожидало местечко ― еще до того, как она появилась в их городе. Она заняла пустующий стул рядом с Бэйлором, напротив Уэйлона и Шэя, с Элизой в дальнем конце стола. Предполагалось, что Марли будет сидеть рядом с Миком, но тот пока что не вернулся домой к ужину.

Впятером они сидели тихо на своих местах, дожидаясь его возвращения. В углу отсчитывали время старинные напольные часы.

Шэй негромко побарабанил ладонями по столу. Бэйлор возмущенно вздохнул. Элиза сходила выключить духовку. Уэйлон уставился в окно.

Прошло десять минут, затем двенадцать. Наконец в шесть пятнадцать в дом с заднего входа ввалился мужчина весь в грязи и саже, в шляпе с узкими полями и тульей в ломаную клетку. Он плюхнулся на свой стул, с недоверием покосился на гостью, и Марли тут же поняла, где ей уже довелось видеть этого человека.

В тот день, когда был бейсбольный матч, именно этот мужчина за рекламным щитом на повышенных тонах разговаривал с женщиной, которую Марли приняла тогда за его жену.

Как оказалось, она ошиблась.

Марли уставилась на него во все глаза, а Элиза тем временем поставила на середину стола большое блюдо с кассеролью.

– Мик, ― обронила миссис Джозеф, ― шляпу.

Сняв шляпу, глава дома прицепил ее к спинке стула, а Шэй попытался передать Марли тушеную зеленую фасоль. Она же не могла оторвать глаз от Мика, у которого был такой же волевой и упрямый подбородок, как у его сыновей, и такие же загрубелые кончики пальцев.

– Это асфальт, ― тихо объяснил ей Шэй через стол, решив, что Марли разглядывает шершавую черноту на руках Мика. ― Кровельный.

Вот оно ― их род занятий, их общее предназначение и превосходство всех Джозефов по праву рождения.

– Это типа черепицы? ― уточнила Марли.

За столом дружно грохнули смехом.

– Не-а, ― мотнул головой Бэйлор. ― Мы делаем малоуклонные крыши на промышленные постройки. Асфальтовые, резино-битумные. Для мельниц, больниц, всяких складов.

– Звучит очень непонятно, ― сказала Марли, взглянув на Элизу в другом конце стола, которая чинно сидела на стуле.

– Все, что требуется, чтобы настелить крышу… ― впервые обратился к гостье Мик, оторвав взгляд от своего дежурного кроссворда, который Элиза предупредительно положила возле его тарелки.

Тут он сделал очень долгую паузу.

– Вот только не начинай опять, ― проворчал Бэйлор.

– Пожалуйста, папа, не надо, ― попросил Крошка Шэй.

– Все, что требуется, чтобы положить крышу, ― непоколебимо продолжал Мик, ― это пара ножниц да пистолет с герметиком для швов.

– А еще подъемный кран, бригада да песка с галькой до черта, ― пробурчал в свой стакан воды Уэйлон, но расслышала это только Марли.

– А я на прошлой неделе видела вашу рекламу в парке, ― сказала Марли. Поймав взгляд Мика, она не отвела глаз. ― И прямо за щитом, мне показалось, были именно вы.

Услышав это, Мик будто оторопел. Наморщив лицо, он крепко сжал в ладони вилку, воздев вверх острые зубцы.

– Кто твой отец? ― спросил он у Марли, и девушка различила, как кто-то резко вдохнул.

– Мик! ― точно взмах хлыстом, прозвучал негромкий оклик Элизы.

Сыновья ее мгновенно оживились. Бэйлор плюхнул на отцовскую тарелку порцию куриной запеканки. Шэй предложил покрасить ставни. Уэйлон кашлянул, прочищая горло, потом поднялся, чтобы перевесить отцовскую шляпу со стула на вешалку.

Причем вся эта суета поднята была лишь для отвлечения сидящего во главе стола мужчины, чтобы он не ляпнул что-либо непозволительное. Подобных хитростей Марли никогда еще не доводилось наблюдать.

– Отца у меня нет, ― без обиняков сообщила она. ― Он не умер, его просто нет.

В комнате повисла тишина. Элиза встала, чтобы принести из кухни кувшин с водой, но так и не двинулась с места. Бэйлор уставился куда-то в сторону, а Мик принялся сосредоточенно жевать.

Довольно долго он был единственным за столом человеком, кто вообще что-либо ел.

Затем раздался звонок в дверь, и Мик поднялся с места. Как только он скрылся в прихожей, Элиза принялась за еду. Остальные последовали ее примеру, отдавая дань ужину. Наконец миссис Джозеф поднялась, чтобы собрать и перемыть тарелки. Мик позвал Бэйлора помочь ему с чем-то в прихожей, Шэй понес корзинку с остатками хлеба на кухню, и Марли с Уэйлоном остались в столовой одни.

Он глядел на нее изучающе, нисколько не улыбаясь. С удивлением Марли поймала себя на том, что не нуждается в его улыбке. В искренности Уэйлона ощущалось великодушие, как будто говорящее: «Мы такие, какие мы есть, и я ничего не стану от тебя скрывать».

– Ты уж прости, ― произнес он наконец. ― Мы обычно стараемся удержать его от нечаянных слов.

Эти извинения были словно дверь, которую все прочие члены семейства предоставили открыть именно Уэйлону. Уэй Джозеф казался человеком предсказуемым, и добрым, и надежным. При этом его зеленые глаза, когда он извинялся за еще не совершенные проступки отца, глядели решительно и твердо.

– Да все в порядке, ― ответила Марли. ― Мне вообще все равно, что он обо мне думает.

И это действительно было так.

– Он никогда не ходит на бейсбольные матчи, ― добавил Уэйлон, теребя пальцами золотую цепочку у себя на шее. ― Наверняка ты видела кого-то другого.

Марли хотела было упереться и убедить его в своей правоте ― держаться той же честности, что только что проявил перед ней Уэйлон. Но тут со стороны прихожей донеслись громкие и резкие диссонирующие звуки.

– Такое впечатление, что кто-то бренчит на рояле, ― сказала Марли.

Уэй поднялся.

– Похоже на то.

Вслед за Уэйлоном она прошла в большую комнату рядом с прихожей. Там, возле каминного кресла с «ушками», на котором покоился кларнет, стоял большой напольный фонограф Victrola.[6] Бордовый коврик под ногами у девушки оказался задранным. Как и следовало ожидать, в дальнем конце комнаты перед раскрытым пианино сидел глава семейства. Успев вновь нацепить свою шляпу, Мик лихо сдвинул ее набекрень.

– Мик, ― молвила миссис Джозеф, появившись сзади, ― погляди на пол.

Обнажившиеся из-под коврика деревянные половицы оказались поцарапаны, когда Мик с Бэйлором затаскивали небольшое пианино с улицы внутрь. Ничего не ответив жене, мистер Джозеф прошелся пальцами по клавишам с верхнего регистра вниз, отчего ноты покатились водопадом. Инструмент был расстроен, издавая к тому же медное дребезжание, и всякий раз, как Мик нажимал ногою на педаль, клавиши глухо гудели. Тем не менее Мик принялся энергично играть Moonlight Serenade[7], мгновенно наполнив музыкой дом. Его пальцы легко скользили по клавишам цвета слоновой кости, и все тело при этом изгибалось.

Закрыв глаза, Мик с проникновенным видом обратился в слух, всецело сосредоточившись на мелодии. Казалось, он вообще не испытывал надобности что-либо говорить. Быть может, это и есть настоящий Мик Джозеф, подумалось Марли, а вовсе не тот грозный и сердитый дядька, которого она наблюдала тогда в парке?

Элиза прислонилась виском к дверному косяку, а Шэй пристроился внизу у самого инструмента, ловя своим телом исходящие от него вибрации. Уэйлон забрал с кресла кларнет, чтобы Марли могла сесть. Когда прозвучал последний аккорд, который несколько мгновений, точно падающие с неба снежинки, медленно опускался в воздухе, несмотря на то что Мик уже отпустил педаль, у Марли так защемило в груди от этих прекрасных звуков, что она вынуждена была отвернуться.

Именно в тот момент она и заметила, как Бэйлор выскользнул в прихожую и сел на ступени спиной ко всем, опершись локтями на колени. То ли его так взволновало появление в доме пианино, то ли ее, Марли, присутствие ― трудно было сказать. Бэйлор, который так активно домогался ее внимания на бейсбольном поле, начал ее игнорировать, стоило Марли ступить в его дом. И предпочел вычеркнуть себя из членов семьи в тот самый момент, когда Марли только стала в нее вписываться.

Незаметно подошел август. Марли уже каждый вечер ужинала в доме Джозефов. Девушка рассудила, что это постоянно действующее для нее приглашение к семейному столу означает, что они с Бэйлором встречаются, несмотря на то что единственные места, где она бывала с Бэйлором, ― это столовая в их доме да пассажирское сиденье его фургона. Впрочем, Марли не возражала. В этом огромном доме было бесчисленное количество ведущих один в другой коридоров и комнат. И этот масштаб невозможно было полностью охватить воображением ― во всяком случае, как съемное двухкомнатное жилище девушки с его демонстративной простотой. Легко поселиться, легко съехать ― как раз то, что и требовалось Марли и ее матери.

Ее мама, Рут, была медсестрой и, чтобы покрыть все их семейные расходы, работала, помимо долгих дневных дежурств, еще и сверхурочно. Добираться до больницы ей было далеко, зато жилье в Меркьюри сдавалось дешево.

– А что, здесь вполне можно и задержаться, ― сказала мать Марли, когда они только приехали в городок. Для уроженок Запада «задержаться» обычно означало год, ну, может быть, чуть дольше.

Рут любила рассказывать Марли обо всех диких выходках, что она проделывала в юные годы. Как, например, автостопом добиралась до фестиваля фолк-музыки в Ньюпорте или как выкрасила волосы в синий цвет. Теперь она ни в коем случае не пропускала сроков оплаты счетов и постоянно держала возле микроволновки старую жестяную баночку из-под кофе с мелочью, чтобы дочь утром всегда могла взять оттуда деньги на школьный ланч. Рут крайне редко ходила на свидания и никогда не сетовала по этому поводу. Она все так же слушала пластинки Стиви Никс[8] и отчаянно пела в кулак, как в микрофон, ее знаменитый хит Rhiannon. И Марли восхищалась матерью ― за ее решительность, за прозорливость, за ее способность снова и снова упрямо начинать жизнь с нуля.

История их жизни до приезда в Меркьюри мало отличалась от многих подобных ситуаций: молодая мать-одиночка, отец, не пожелавший остаться. В каждом городе их всегда манило новое начало. Для Марли ее мать была богиней, которая никогда не уставала, которая обладала неиссякаемым источником любви и нежности к своему чаду и которая любила устраивать совместный поздний ужин перед телевизором с большой миской попкорна.

Марли никогда бы не решилась в открытую признать, что мечтает обладать самыми что ни на есть приземленными вещами, этакими признаками оседлой жизни: собственным почтовым ящиком, к примеру, или читательским билетом в местной библиотеке. И ее постоянно влекло к дому Джозефов, где было множество вещей, которые не так-то просто сложить в машину и перевезти. Так что ради общения с Рут, королевой всех женщин на земле, и Элизой, правившей, казалось, всеми мужчинами вокруг, Марли готова была ужинать дважды в день.

Стояло жаркое душное лето ― с Vision of Love Мэрайи Кэри по радио, с ночными ток-шоу Арсенио Холла[9] по телевизору и с постоянными перебоями с электричеством из-за аномальной жары. Когда пролетел июль, в течение которого Марли вечерами обжималась с Бэйлором на пассажирском сиденье «Шевроле», девушка впервые пошла в церковь вместе с Джозефами.

Пригласил ее туда Шэй.

– Можешь сесть там со мной рядом, ― сказал он. ― И посчитать, сколько раз священник скажет слово «грех».

Когда они друг за другом вошли в зал ― Мик во главе процессии, а Крошка Шэй рядом с Марли замыкающими, ― прихожане, пропуская, расступились. Они разместились на скамье во втором ряду, вшестером заняв места для пятерых. Кондиционер приказал долго жить, и Элиза сделала себе из церковного бюллетеня веер. Собравшись изрядным числом, все в зале начали потеть.

Загаданное слово пастор произнес, естественно, намного больше, чем один раз, и Шэй на спинке передней скамьи сделал ноготком соответствующую отметку. Так же больше, чем один раз, Элиза остановила дергающееся колено супруга и даже прихватила Мика под руку, дабы тот не вставлял в проповедь собственных измышлений. Марли пыталась встретиться взглядом с Бэйлором, однако они вошли в церковь в таком порядке, что между ними в итоге оказался Уэйлон. Она чувствовала, как Бэй, грузно опустившись на мягкое сиденье, весь надулся. Так он и просидел от самого начала мессы, весь офферторий с принесением даров и сборами пожертвований и до благословения в завершение службы.

Как только Элиза выбралась в проход между скамьями, ее окружила стайка дам, благодаря за кассероль, которую она завезла недавно в церковь, за библейские чтения для женщин, которые она лично организовала, да за зимние пальто, что она пожертвовала местному приюту. Твердой ладонью Элиза приложилась между лопатками Марли, заставив девушку тоже низко поклониться.

– А теперь позволь представить тебя моей лучшей подруге Энн, ― сказала миссис Джозеф, легонько похлопав по плечу стоявшую справа от нее женщину.

На Энн было льняное платье в стиле Лоры Эшли[10], а волосы убраны заколкой со стразами. Выглядела она так же стильно, как Элиза, хотя и без малейшей респектабельности. Энн крепко прижала к груди сложенные кисти рук, словно замерзала там, где все прочие потели, это видно было без сомнений.

И это оказалась та самая женщина, ссорившаяся с Миком, которую Марли видела тогда в парке.

– Ты пресвитерианка? ― спросила ее Энн. Голос у нее был, точно у зарянки, прилетевшей подрызгаться в птичьей поилке.

Мик стоял в отдалении, вперив отчужденный взгляд в противоположную сторону.

– Я… даже не знаю.

Растерявшись, Марли не нашлась, что и ответить. Мама объясняла ей, что принадлежат они к Церкви Святого Духа Утешителя[11], а это означает, что по воскресеньям они могут спокойно отсыпаться. Марли никогда не была истовой христианкой и вообще не испытывала особых религиозных чувств. Но когда колокол над ними мерно отбил полдень и все в церкви замерли, потрясенные его мощью, девушка впервые в жизни прониклась высшим всепрощением, которое может предложить религия человеку, обремененному какой-то мрачной тайной, и подарить ему небольшую передышку от постоянной, гложущей нужды.

Бэйлор, впрочем, не испытывал как будто ни малейшей тяги к вере. Не перемолвившись с ней почти ни словом в церкви, он уже поздним вечером, когда солнце скрылось за горизонтом, внезапно нарисовался у дверей ее квартиры. Бэй отвез Марли на холм, откуда открывался отличный вид на бейсбольное поле, и без лишних церемоний полез ей ладонью под блузку.

Марли задержала его руку. Жадный блеск в глазах Бэйлора напомнил ей о том алчущем чувстве, что настигло ее утром в церкви, когда все молились под псалом 51[12] и просили Господа даровать каждому из них чистое сердце. Бэйлор чего-то хотел, это было очевидно. И Марли больше не была уверена, что желает того же самого.

– Чего ты хочешь, Бэйлор?

Парень откинул назад голову, и Марли не смогла разглядеть его глаз в темноте.

– В смысле?

– Скажи мне, что ты хочешь.

Он попытался рассмеяться в ответ, но лишь закашлялся.

– Я хочу именно того, о чем ты и сама, поди, догадываешься.

– Я думаю, это не так.

Марли склонила голову набок, выжидая. Мать учила Марли, что люди чаще всего говорят не то, что думают на самом деле. «Ты здесь одна?» ― интересовалась Элиза на стадионе. «Ты пресвитерианка?» ― хотелось узнать Энн. «Кто твой отец?» ― строго вопрошал Мик. Марли не хотела тоже быть тем, кто задает вопросы, но притом затаивает правду. Она стремилась подобрать правильные слова и позволить своим мыслям громко и отчетливо заявить о себе.

– Мне кажется, ― медленно произнесла она, ― в твоей семье ни один не говорит о том, чего он в действительности хочет.

– Оу! ― насмешливо округлил губы Бэйлор. ― Да ты у нас, я вижу, специалист-психолог!

– Скажи же, Бэйлор!

– Я хочу… ― запнувшись, он крепко сжал руками руль. ― Я хочу, чтобы ты меня желала.

Признание потрясло его самого, и Бэйлор пронзил ее диким взглядом, точно бешеный пес, пойманный в силки. Он торопливо повернул зажигание, и вскоре фургон съехал с холма. Без остановок они мчались до тех пор, пока машина с визгом тормозов не замерла перед домом, где поселилась Марли. Без единого вопроса девушка выбралась наружу. И не успела она даже толком захлопнуть дверцу, как Бэй дал газу и скрылся во тьме.

Бэйлор ни разу не приглашал ее на свидание. Ни разу не купил ей молочный коктейль с парой трубочек. Из его кармана ни разу не высовывались два билета в кино. Он ни разу даже не позвонил ей по телефону. Каким-то образом он всегда знал, как ее найти, если ему самому того хотелось, – как самец ловит олениху в первый день гона.

Он знал, как зажать себе рукой рану и зашить ее ртом ― но совершенно не представлял, что делать, если бы кто-то ему пожаловался, что тоже истекает кровью.

С этого вечера Бэйлор перестал заезжать за Марли ― всего спустя полтора месяца после их знакомства. Перестал встречать ее под кедрами, да и вообще проезжать по переулку, где она жила. Насколько она могла судить, он не нашел себе другую девушку. Он просто словно испарился из ее жизни. В тот день, когда они впервые встретились, Бэй нагрянул, точно гром на небесном коне, ― и теперь так же стремительно исчез.

Но как бы ни хотелось Бэйлору, чтобы кто-то по нему томился, Марли не предавалась тоске. Недоставало ей разве что ужинов в кругу его семьи.