В феврале 1947 года Курту Танку исполнилось сорок девять лет. С 1933 года до окончания войны он был главным конструктором на «Фокке-Вульф-Верке». По его проектам были созданы самые быстрые истребители военных лет Fw 58 «Weihe», Fw 190 и высотный перехватчик Focke-Wulf Та 152. В конце войны он разработал проект турбореактивного истребителя Focke-Wulf Та 183, в котором были реализованы самые передовые идеи реактивной авиации. К работе ракетного центра в Пенемюнде он был привлечен в начале 1945 года и занимался аэродинамикой «Фау-2». Советской разведке было известно, что он не попал в число немецких ракетчиков, вывезенных американцами в США в ходе операции «Скрепка». Скорее всего, скрывался где-то в Берлине, в западных оккупационных секторах.

На след Курта Танка группа подполковника Токаева вышла случайно. Однажды вечером, в конце февраля 1947 года, в коттедж Токаева примчался на мотоцикле посыльный с запиской от капитана Квашнина. В записке было: «Есть интересный улов, нужно срочно допросить». Григорий выехал в Карлсхорст, где были специально оборудованные помещения для подозрительных лиц, задержанных на черных рынках.

Самые большие черные рынки Берлина были возле Рейхстага и в районе Бранденбургских ворот. Каждый день в любую погоду на рынках собирались тысячи людей. Только здесь можно было купить или выменять какую-нибудь еду. По приказу коменданта Берлина генерала Берзарина были отрыты все магазины и пекарни, но торговать было нечем и выпекать хлеб не из чего. Даже карточки удавалось отоваривать не всегда. Многие берлинцы подкармливались супом и кашей из красноармейских полевых кухонь, к ним выстраивались многочасовые очереди. Но основная еда добывалась на черных рынках. Сюда несли все, что сохранилось после бомбежек и пожаров: одежду, обувь, посуду. За ботинки можно было получить банку свиной тушенки, за ковер – полмешка картошки. Килограмм сливочного масла стоил шестьсот рейхсмарок, килограмм кофе – около тысячи двести марок, пачка американских сигарет – двадцать марок. Сигареты были валютой наравне с долларами. Женские чулки стоили четыре пачки «Кэмэла» или «Честерфилда», не очень поношенное пальто – двадцать пачек. Спекулировали всем. Блок сигарет приносил прибыль в сто долларов, бутылка шнапса – сорок долларов, кусок мыла – пять долларов. Самым дорогим товаром были лекарства и часы. Случалось, что часы с Микки-Маусом, которые в США стоили три доллара девяносто пять центов, уходили за пятьсот долларов. Когда американцы стали выписывать их с родины целыми коробками, командование специальным приказом запретило военнослужащим США появляться на черных рынках. Нарушителей вылавливали патрули и сажали под арест.

Очень активными покупателями были солдаты Красной Армии, которым заплатили жалованье за несколько лет. Они покупали все подряд – одежду, фотоаппараты, аккордеоны, часы и отправляли посылками на родину, обнищавшую за годы войны.

У немцев в западных оккупационных зонах карточек не было, им платили зарплату в рейхсмарках даже тогда, когда предприятия не работали. Марки быстро обесценивались, немцы старались как можно быстрее их потратить. В Восточном Берлине все было немного дешевле, черные рынки притягивали к себе жителей всего города. К Рейхстагу, находившемуся в советской зоне, они старались не приближаться, предпочитали рынок у Бранденбургских ворот, который был как бы на ничейной земле. Советских патрулей здесь не было, но постоянно дежурили сотрудники Смерша в штатском, высматривая по ориентировкам подозрительных лиц из числа скрывающихся нацистов. В тот день, в конце февраля, внимание контрразведчиков привлек человек лет сорока в поношенной одежде, в надвинутой на глаза кепке, с большим вещмешком за плечами. Он постоянно настороженно оглядывался и покупал продукты, не торгуясь. По всему чувствовалось, что он спешит сделать покупки и поскорее убраться из опасного для него места. В его аусвайсе стояло: имя – Генрих Хиль, профессия – лаборант, место жительства – округ Штеглиц. Штеглиц был в западном секторе Берлина.

Люди его возраста подлежали обязательной мобилизации в вермахт. Поэтому капитан Квашнин, дежуривший в тот день у Бранденбургских ворот, спросил: «В каких войсках служили?» «Я был освобожден от воинской повинности по причине плоскостопия, у меня есть медицинское заключение», – ответил Хиль. Он старался держаться независимо, даже с некоторым вызовом, но было видно, что он перепуган. Ему явно было что скрывать.

Хиля посадили в машину и привезли в Карлсхорт. При обыске в его вещмешке нашли десять банок американской тушенки, шесть банок сгущенного молока, большой пакет с яичным порошком и небольшой кулек с натуральным кофе. Хиль объяснил, что он купил эти продукты для профессора, у которого последние годы работал. Сам профессор нездоров и не смог поехать на рынок. «Как зовут профессора?» – спросил Квашнин. «Герр Танк, – ответил Хиль. – Курт Танк». Это имя капитан Квашнин хорошо знал. Он прервал допрос и отправил посыльного к подполковнику Токаеву.

Когда Григорий приехал в Карлсхорст, задержанный уже немного пришел в себя. Советского офицера он встретил вопросом:

– Герр оберст, в чем меня обвиняют?

– Пока ни в чем. Обычная проверка. Мы разыскиваем видных деятелей нацистской партии и членов СС.

– Я никогда не был ни в какой партии. Я простой невоеннообязанный лаборант. Как я мог быть членом СС?

– А ваш патрон, профессор Танк?

– Об этом я ничего не знаю. Он ученый, далекий от политики. Если он и был членом партии, то только потому, что так полагалось. Мы никогда об этом не говорили.

– В какой области работал профессор Танк? – продолжил Григорий допрос.

– Он математик.

– Сколько времени вы работаете у него?

– Пять лет. Он нанял меня еще до войны.

– Вы все время были с ним?

– Да, ему постоянно был нужен помощник.

– В Пенемюнде вы его тоже сопровождали?

Хиль растерялся и не сразу нашелся с ответом.

– Не понимаю, о чем вы говорите. Я никогда не был в Пенемюнде.

– Успокойтесь, Генрих, – дружелюбно проговорил Григорий. – Мы знаем, что профессор Танк не просто математик. Он известный авиаконструктор и был задействован в ракетной программе фон Брауна. Ее центр был в Пенемюнде. Мы даже знаем, чем он там занимался – аэродинамикой ракет «Фау-2». Тех самых, которыми обстреливали Лондон.

– Если вы все знаете, зачем спрашиваете?

– Чтобы понять, готовы ли вы с нами сотрудничать. Пока я этого не понял.

– А если я откажусь?

– Плохое решение. Мы вплотную займемся вашим прошлым. И если выяснится, что вы не безобидный невоеннообязанный лаборант, а, допустим, хотя бы оберштурмфюрер СС…

– Что от меня нужно?

– Это уже другой разговор, – одобрил Григорий. – Вы, Генрих, нас не интересуете. А профессор Танк очень интересует. Как я понимаю, он скрывается где-то в Западном Берлине. Мы не будем вас пытать, чтобы узнать его адрес. Но мне очень хотелось бы с ним встретиться. У нас есть предложение, которое может его заинтересовать. Вы передадите ему мою просьбу о встрече?

– Передам, если его увижу, – неопределенно пообещал Хиль.

– Вы обязательно его увидите. Когда отдадите продукты. Не оставите же вы своего патрона голодным. Вот мой телефон. Позвоните мне, когда договоритесь о встрече. Моя фамилия Токаев, подполковник Токаев. Напомните ему, что мы встречались в Москве в 1940 году в Военно-воздушной академии.

– А если он не захочет встретиться?

– Тогда скажете, что встречи не будет. Ничего больше от вас не нужно. Договорились?

– Абгемахт[2], – кивнул Хиль.

Григорий вызвал капитана Квашнина.

– Возьмите машину и отвезите господина Хиля домой. Он живет в Штеглице. Всего хорошего, Генрих. Не забудьте свои продукты.

Хиль вышел. Григорий задержал Квашнина.

– Возьми двух из наружки. В штатском. Пусть проследят за Хилем. Он сегодня же пойдет к Танку.

Утром капитан Квашнин доложил:

– Нашли Танка, Хиль привел прямиком к нему. Он живет там же, в Штеглице, в развалинах дома, там сохранился подвал. Товарищ подполковник, будем брать?

– Не спеши. Нужно сообщить Серову. Ему решать.

Генерал-полковник Серов встретил подполковника Токаева хмурым взглядом.

– С чем пришел? Докладывай.

Узнав, что установлен адрес Курта Танка, оживился.

– Ну, хоть что-то. А то занимаетесь черт-те чем, таскаете какие-то бумажки.

– Товарищ генерал-полковник, это не бумажки, а документы из секретных архивов, – возразил Григорий. – Их ценность определят наши ученые.

– Не учи, знаю, – буркнул Серов. – Тебе, Токаев, задание: подготовить секретное изъятие Танка. Где он живет?

– В Штеглице, в американском секторе.

– Это усложняет. Тем более операция должна быть очень тщательно спланирована. Но не тяни. Чем быстрее Танк окажется в Москве, тем лучше.

– Товарищ генерал-полковник, разрешите доложить свои соображения?

– Какие у тебя могут быть соображения? Ну, говори.

– Можно, конечно, захватить Танка и вывезти в Москву. Но не правильнее ли сделать по-другому?

– «По-другому» это как?

– Как с Гельмутом Греттрупом.

Гельмут Греттруп был немецким ракетчиком, начальником отдела по системам управления и метрологии в Пенемюнде, ближайшим сотрудником фон Брауна. Вместе со всеми в мае 1945 года он сдался американцам. Из Нордхаузена его перевезли в Витценхаузен с группой специалистов, которых готовили к перемещению в США в рамках операции «Скрепка». Но за несколько дней до отъезда жена Гельмута, Ирмгардт, связалась с советскими специалистами, прибывшими в Германию для организации работ по изучению немецкой ракетной технологии, и попросила о встрече. Встреча состоялась на границе между американскими и советскими частями. Фрау Ирмгардт, высокая блондинка в светлом спортивном костюме, пришла на нее с сыном лет восьми. Объяснила: «Это на случай неприятностей. Скажу, что мы гуляли и заблудились». Она рассказала, что ее мужа готовят к отправке в США, но она ехать туда решительно не желает. Они с мужем готовы выехать в Советский Союз, если русские гарантируют им безопасность, условия для работы и нормальную жизнь. Решать нужно было очень быстро. Наши связались с Серовым. Он согласился на условия немцев, иначе они оказались бы в США. Гельмута, Ирмгардт и двух их сыновей переправили в Москву, а оттуда – на остров Городомля на Селигере, вблизи города Осташков. Там, в специальном филиале ракетного НИИ, работало около четырехсот специалистов, из них сто семьдесят семь немцев, профессоров, докторов наук и дипломированных инженеров, насильно вывезенных из Германии или, как Гельмут Греттруп, приехавших добровольно. Отдача от добровольцев была заметно выше, чем у работавших по принуждению.

Об этом человеке Токаев и напомнил Серову. Он рассуждал так: у Курта Танка была возможность уехать в США, он ею не воспользовался. Не исключено, что если советская сторона гарантирует ему безопасность и комфортные условия для работы, то он согласится переехать в Советский Союз. А если попросить его выступить по московскому радио, мы получим ощутимый пропагандистский эффект.

Генерал-полковник Серов долго хмурился, покачивал головой, будто бы проигрывая одному ему известные варианты. Наконец сказал:

– Убедил. Действуй. Но смотри, Токаев, если Танка упустишь, голову сниму! Ты понял?

– Так точно, товарищ генерал-полковник, – ответил Григорий.

Хиль позвонил через два дня и сообщил, что профессор Танк готов встретиться с подполковником Токаевым при условии, что он будет один и в штатском. Встреча, очень многое переменившая в сознании Григория Токаева, состоялась через неделю.