«Мы были свидетелями рождения новых изобретений каждый день, наша жизнь украшалась достижениями науки и техники, и, казалось, что возможности человечества безграничны», – его слова были тяжелы. Они переносили меня в мир, который я не мог даже вообразить себе, поскольку никогда ничего этого не видел. На все смутные отголоски прошлого теперь наложилась пыль падения и окончательного разложения общества.

Но теплоту его воспоминаний внезапно поглотил холод реальности. «Но мы проиграли… великую войну», – как-то раз выдохнул он с горечью, и его рука непроизвольно поднялась к лицу, скрывая стареющие глаза. «Ту войну, что разорвала наш великий народ на куски, разделяя нас на множество мелких государств, каждое со своими законами и запретами». Страны, рождённые из пепла поражения, обрекли науку и технологии на забвение, запретив всё то, во что мы когда-то верили.

Из каждого уголка того, что осталось от великого государства, веяло разгулом хаоса и разрухи. Границы новоиспечённых держав были не более чем шрамами на теле земли, постоянно кровоточащими от междоусобных войн и склок по поводу самых мелких поводов. В этих битвах не было победителей, лишь бесчисленные ряды павших и сломленных под непрерывными артиллерийскими обстрелами. Каждое государство замкнулось само в себе, тщетно пытаясь выжить за счёт остатков ресурсов. И каждое, когда-то часть великого целого, сейчас зациклено на одной-единственной задаче – жалкой тени былой славы. Где-то за стенами городов люди трудятся в полях, сводя концы с концами, питая свои семьи однотипными культурами, которые удаётся выращивать на истощённой земле. Другие в забытых шахтах добывают руду, изнуряя себя и срываясь в кашель от пыли и дыма, не мечтая о чём-то большем. На выжженных лугах теперь бродят всего лишь тени скота – измождённые, худые твари, которые жалобно жуют пересохшую траву, не обладающую плодородием прошлых дней.

А школы… школы превратились в производства. Фабрики, клепающие удобных, послушных граждан, которые не умеют задавать вопросы, кто не знает терпкого чувства любопытства и влечения к знаниям. Учителя – не живые люди со своими идеями, а роботы системы, вдалбливающие в головы умение слушаться и выживать. Дети учились не задавать вопросы, а исповедовать священную догму того крошечного мира, который манипулировал ими. В их головы вкладывали готовые схемы, модели поведения, направленные на поддержание порядка, установленного теми, кто взошёл на трон власти.

Над всем и вся неумолимо возвышался полицейский надзор, старательно отслеживая любой признак несоответствия, любой проблеск свободной мысли. Доносы стали новой нормой общества, где соседи непрерывно наблюдали друг за другом. Даже простые разговоры таяли под тяжестью паранойи и страха. Каждое тихое шептание с одноклассником – потенциальный донос. Для полиции мы все – муравьи в стеклянном муравейнике. Мы прозрачны, наша жизнь, наши страхи и радости находятся под их непрерывным наблюдением.

И всё это было теперь так далеко от той утраченной эры, когда мы, стремясь к звёздам и мечтам о новых мирах, вдруг обнаружили, что наши ноги оказались прикованы к земле ушедшего в никуда прошлого. Слова старика застыли в моём воображении – мрачный монумент тому, что могло бы быть, и той безжизненной пустоте, которая существовала здесь и сейчас.

И в этой новой суровой реальности, где подавление человечности стало основой порядка, самый жгучий огонь разума – математика – был окончательно погашен. Запрещена не просто как дисциплина, но осмеяна до уровня старинных суеверий и заблуждений, которых нужно остерегаться, как тёмных заклинаний. Истинное понимание науки, осмысление её удивительных закономерностей и формул были изъяты из учебников, изгнаны из классов – теперь это было кощунство, ибо власть требовала слепого подчинения, а не поиска истины.

В обществе навязывался запрет на знания, на истинное понимание мира. Искры любознательности, сожжённые подобно ведьмам на кострах заблуждений, не допускались в школы. Осталась лишь сухая подача фактов, как набор инструментов: вот вам молоток, там – гвозди, берите и стройте. Но строить можно было лишь то, что укладывалось в выверенную картину мира, сотканную из предписаний и запретов, и только в рамках одобренных планов. Новые поколения взрослели, лишь туманно подозревая о былом величии математики.

* * *

Я сижу на скамье подсудимых и чувствую, как глаза всех присутствующих в судебном зале пронизывают меня насквозь. Стены, окрашенные в угрюмый серый цвет, теснят и замыкают пространство, а воздух настолько насыщен напряжением, что каждый вдох кажется необъятным и тяжёлым. Среди этой громадной, враждебно настроенной машины правосудия я – всего лишь единственный жалкий винтик, который не смог синхронно вращаться в назначенном ритме. Жаль, что моё стремление к познанию привело меня сюда на край моего мира.

Стоя перед лицом бездушного суда, я ощущал, как моё сердце стучит в такт медленно утекающим секундам. Я попал в сети системы, в жестокие лапы закона, который не видел разницы между преступлением и поиском истины. Меня обвиняли в деяниях, которые я считал невинными размышлениями, стремлением к пониманию мира через призму математики. Но здесь, в этом сером, казённом здании, где каждое моё слово лишь усугубляло приговор, мои мысли, мои мечты обернулись против меня.

Ощущение отчаяния окутало меня в преддверии приговора. Я будто парил в вакууме, между миром, который я знал, и чудовищным будущим, которое назначал мне безликий бюрократ безжалостной системы. Я чувствовал, как истощались мои силы, как я, измотанный неопределённостью и страхом перед тем, что меня ждало, постепенно терял всякую связь с реальностью. Мои знания, которые когда-то давали мне силы, сейчас стали моей слабостью. Как пародия на справедливость, процесс шёл своим чередом, и мне было ясно, что решение было принято давно, до того, как я переступил порог суда, но при этом мне уже было абсолютно всё равно.

Не находя утешения ни в каких разумных аргументах, я всё глубже погружался в зыбкое мракобесие этой суровой правовой системы. С каждым словом прокурора, который обличал мои «преступления», я ощущал, как реальность исказилась, превратилась в окончательный театр абсурда, в котором я исполнял роль осуждённого за мыслепреступление. Математика – грех, наука – враг. Мир испорчен до такой степени, что стремление к знанию стало проклятием.

После короткого и крайне формального заседания меня объявили опасным диссидентом, а моё место теперь было не среди свободных людей, а в стенах спецлечебницы, где подавляют любой порыв к знанию. В этих стенах меня должны будут изолировать от прошлого и настоящего, заполнив жизнь холодными взглядами врачей-инквизиторов, не имеющих ничего общего с исцелением. Карательная психиатрия оказалась гармоничной частью этого мира, который мне предстояло познать и испить полную чашу.

Меня вели по бесконечному белому коридору, в котором каждый шаг эхом отдавался в моём наполненном ужасом сознании. «Не бойся, всё будет хорошо», – лживо утверждал один из санитаров, которые, крепко держа меня за руки, шли по обеим сторонам от меня. Другой предупредительно сказал, что сопротивление только ухудшит моё состояние. Их слова падали на меня, как капли кислоты, разъедая последние остатки моей надежды. Я знал, что их «хорошо» – это не то будущее, о котором я мечтал.

Мы остановились в приёмном покое, где запах антисептика смешался с тяжёлым, стальным ароматом страха.

«Номер 237», – бросил один из санитаров, пробегая взглядом по бумагам. – «Теперь ты будешь жить там».

«Сколько? Сколько мне здесь быть?» – голос мой звучал уже не своим, как будто бы силы оставили меня ещё до этого вопроса.

«Доктор определит», – безэмоционально произнёс другой, указывая на дверь палаты.

Меня толкнули внутрь, и я обнаружил себя в комнате с побелёнными стенами, в которой стояла только кровать с простыней цвета мертвенной бледности. Пространство палаты было стерильным, лишённым какой-либо индивидуальности и времени, интерьер располагал к одному – апатии. Мои мысли замерли и превратились в неподвижный поток, в котором дни и ночи сливались воедино, утратив всякий смысл. Времени больше не существовало – было лишь бесконечное продолжение одного и того же момента одиночества и забытья.

Первый сеанс начали без предупреждения. Меня скрутили, привязали к кровати и воткнули в вену иглу капельницы. Я ощутил холодный металлический вкус во рту, как только прозрачная жидкость проникла в мои вены. Мир вокруг тут же начал деформироваться, словно сама реальность плавилась и изменялась в самые сюрреалистичные формы. Голоса санитаров отдалились от меня так, словно они говорили из другого мира. Моя личность, мои воспоминания, даже моя способность мыслить логически – всё ускользало, растворяясь в пропасти «лекарства».

С каждым новым «сеансом» я замечал, как мои способности, моя индивидуальность, всё, что я ценил в себе, рассыпается на миллиарды бессмысленных кусочков. Меня начали преследовать галлюцинации наяву: стены казались живыми, ползущим к моей кровати в надежде поглотить меня. Я видел лица в шорохе белья, я слышал шёпот собственного голоса в тишине, который терялся в эхе моего разума.

Поначалу «лекарство» заставляло меня путешествовать сквозь воспоминания моей разорванной жизни. Я видел фрагменты своего детства и отрочества, людей, которых любил – всё это превращалось в беззубое, бескровное зеркальное отражение реальности. Меня лишили моего прошлого – теперь оно было лишь бессмысленной картинкой на стекле моего жалкого существования, которую раз за разом смывал кислотный дождь, разъедая мою память.

Однажды после очередной инфузии я ощутил, как моё сознание отплывает настолько далеко, что я попал в место, лишённое цвета и времени. Я был не где-то в конкретном месте, не в каком-то конкретном времени, а где-то посреди ничего и навсегда. В этом стерильном безвременье я встретил чудовищную сущность – зловещую копию своего «я», которая издевалась надо мной глухим, монотонным смехом. Мои мечты, мои стремления – всё было перепутано в травмирующем кошмаре, где я боролся против пут, которые удерживали меня привязанным к реальности. Я слышал голоса, говорящие об освобождении, но их слова были обманом, влекущим к гибели. С каждым сеансом я чувствовал, как угасают искры того, кем я был.

Последний сеанс был самым страшным. Когда они ввели очередную дозу, моя душа нырнула в самые потаённые уголки моего подсознания, касаясь самых тёмных его углов. Видения, которые я ощущал, были на грани реальности и полного безумия. У меня не оставалось сил бороться или пытаться понять. Было только одно желание – заполнить пустоту, что выгравировали на моём разуме. Мне было жалко самого себя, было жалко тот свет, который я нёс раньше, и который теперь погас.

Постепенно моё сопротивление иссохло. Я принял своё новое состояние, призрачное отражение того, кем я когда-то был. Сначала я потерял слёзы, затем голос, а после – способность видеть цвета. В одиночной палате я перестал ощущать течение времени. Прошлое и будущее слились в единую точку теперешнего, где каждая секунда растягивалась в бесконечность.

* * *

Времени больше не было. Моё сознание растворялось в потоке психотропных эссенций, которые изгоняли из меня всё человеческое. Очередной приём лекарства окончательно погрузил меня в дремоту сознания, где грани реального и нереального, сна и яви – растаяли, словно иней на утреннем солнце. Я больше не мог отличить, где начинается одно и заканчивается другое. Моё существование было запутанным клубком переживаний и воспоминаний, из которого не было возможности вырваться.

Я лежал на кровати, прикованный цепями апатии, и мир вокруг казался лишь туманным отражением моих галлюцинаций. То, что когда-то было мне важно, смыто полупрозрачным потоком медицинских препаратов. Моя комната исчезла, словно никогда не было стен, потолка и пола – только бескрайнее серое море, по которому я плыл без компаса и понимания направления.

Однажды, когда дозы препаратов уже оказались достаточными, чтобы утопить моё разумное «я» навсегда, тип видений внезапно изменился. Вместо привычного безбрежного серого океана, где я бесцельно дрейфовал в забытьи, я оказался в бесконечной пустыне. Песок был горяч, а солнце – безжалостным тираном, в вотчине которого я оказался один на один со своими видениями. Это происходило всё чаще и навязчивей, и я начал ждать эти путешествия в пустыню с тревогой и одновременно непреодолимым желанием.

Пустыня в моих галлюцинациях была не просто мёртвым пейзажем. Она была символом моего внутреннего изгнания, местом, где не было привычных ориентиров и куда, казалось, я был изгнан за свои математические упражнения. Каждый раз, чувствуя зной под ногами, я понимал, что ищу в пустыне что-то важное – то, что должно было стать ключом к моему спасению или окончательному исчезновению.

Я шёл по раскалённым пескам, и каждый шаг приходился всё труднее. Враждебное солнце не щадило мою кожу, терзаемую пульсирующей зной. Песок тянулся в бесконечность, ни души, только я и моё жгучее одиночество. На горизонте маячила странная фигура, мерцание воздуха искажало её очертания, но показалось, что это… енот?

Его глаза сверкали особым смыслом, который я, опустошенный действием препаратов, не мог постичь. Я смотрел на него так, как, наверное, давно уже не смотрел на окружающий мир – в моём бесцветном существовании этот полосатый незнакомец стал невероятным символом жизни.

Как это возможно, учитывая всё, что мне доводилось пережить? Бесконечные пески, палящее солнце, которое выжигало всякую логику из сознания – и вдруг существо, больше похожее на шутку природы, чем на возможную реальность этого места. Я подошёл ближе, взгляд мой встретился с его улыбающейся умной мордочкой. Енот не испугался, не побежал, он просто сидел и внимательно наблюдал за мной.