«Компьютеры чаще всего используются против людей, а не на благо людей.

Используются, чтобы контролировать нас, а не освобождать.

Настало время все изменить.

Нам нужна…

НАРОДНАЯ КОМПЬЮТЕРНАЯ КОМПАНИЯ»

«Большинство того, что стоило сделать в этом мире, называли невозможным, пока это было не сделано».

Конец XIX века, так называемый Позолоченный век, в Америке был, как и наше время, эпохой стремительных научно-технических перемен – и остро ощущаемого неравенства. Те, кто первыми вкладывали деньги в новые технологии и ловили возможности, особенно в самых динамичных секторах экономики – железнодорожных перевозках, тяжелой промышленности, сталелитейном и нефтяном бизнесе, банковском деле, – быстро росли и получали феноменальные прибыли.

В этот период возникали компании невиданных прежде размеров. На некоторые из них работали более 100 000 человек – намного больше, чем списочный состав армии США в то время. Экономика расширялась, и реальные зарплаты росли, но одновременно стремительно возрастало неравенство, и миллионы рабочих, не имевших никакой защиты против своих экономически и политически могущественных боссов, вынуждены были трудиться в кошмарных условиях. Бароны-разбойники – так прозвали самых известных и самых неразборчивых в средствах из числа тех магнатов – сколачивали гигантские состояния не только благодаря изобретательности в применении новых технологий, но и потому, что не брезговали никакими методами против конкурентов. Важную роль в их восхождении к вершинам богатства играли и политические связи.

Символом эпохи стали огромные «тресты», которые создавали эти люди, выдавливая из бизнеса своих соперников и замыкая всю индустрию на себя; например, самый известный из них – Standard Oil. В 1850 году британский химик Джеймс Янг открыл способ очистки сырой нефти. Через несколько лет по всему миру уже работало множество нефтеперерабатывающих заводов. В 1859 году в Титусвилле, штат Пенсильвания, были открыты запасы нефти – и с тех пор нефть в Соединенных Штатах стала двигателем индустриализации. Скоро в этом секторе начала править Standard Oil, основанная и возглавляемая Джоном Д. Рокфеллером, человеком, который стал символом самых ярких и в то же время самых темных сторон Позолоченного века. Рокфеллер, родившийся в бедности и поднявшийся из низов, сразу понял значимость нефти, понял и то, как важно стать доминирующим игроком в секторе, и быстро превратил свою компанию в монополию. К началу 1890-х годов Standard Oil контролировала около 90 % нефтепроводов и нефтеперерабатывающих предприятий в стране – и прославилась хищническими ценами, сомнительными сделками (например, Рокфеллер договорился с железнодорожниками о том, чтобы они не давали перевозить нефть его конкурентам), запугиванием соперников и собственных рабочих.

Примерно таким же был «послужной список» других ведущих фирм: сталелитейного завода Эндрю Карнеги, железнодорожного конгломерата Корнелиуса Вандербильта; те же роли играли в производстве сельскохозяйственной техники – International Harvester, в химическом производстве – DuPont, в банковском деле – Дж. П. Морган.

Было очевидно, что имеющиеся институции Соединенных Штатов плохо приспособлены для сдерживания таких мощных игроков. Тресты набирали политическую силу – отчасти потому, что на их сторону встали несколько президентов США, но еще более потому, что имели огромное влияние на Сенат США, в то время не избиравшийся прямым голосованием, а назначавшийся из числа законодателей штата. Общее убеждение (вполне соответствующее истине) было то, что места в Сенате «покупаются и продаются», и бароны-разбойники принимают в этой купле-продаже самое активное участие. И такое происходило не только в Сенате. Предвыборные кампании президента Уильяма Маккинли в 1896 и 1900 годах щедро финансировал большой бизнес; одним из организаторов этого стал сенатор Марк Ханна, прославившийся таким изречением:

«В политике важны только две вещи: первая – деньги, а вторую я забыл».

Законов, способных помешать баронам-разбойникам выдавливать из своего сектора конкурентов, почти не было, да и те, что были, не исполнялись.

Когда рабочие, организовавшись, начинали требовать повышения зарплат или улучшения условий труда, нередко их жестоко подавляли и разгоняли. Так закончилась Великая железнодорожная стачка 1877 года, Великая стачка на Юго-Западных железных дорогах 1886 года, забастовка на сталелитейных заводах Карнеги в 1892 году, на заводах Пуллмана – в 1894 году, а также угольная забастовка 1902 года. В 1913–1914 годах во время забастовки Объединения шахтеров на предприятии Colorado Fuel and Iron, контролируемом Рокфеллером, столкновения бастующих с охранниками, военными и штрейкбрехерами, нанятыми компанией, переросли в побоище, в котором погиб 21 человек, в том числе женщины и дети.

Если бы экономические и социальные условия Позолоченного века не ушли в прошлое, сейчас Соединенные Штаты были бы совсем другой страной. Но широкое движение прогрессистов бросило вызов всесильным трестам и потребовало институциональных перемен. Это движение вело свое происхождение от более ранних сельских организаций, таких как «Национальная ферма», «Орден защитников землепашества» и, впоследствии, Популистская партия; однако прогрессисты значительно расширили свою социальную базу, вступив в коалицию с городскими средними классами, и сумели повернуть историю Соединенных Штатов на иной путь.

Ключом к их успеху стало изменение взглядов и ценностных установок американского общества, особенно средних классов. В большой степени этой трансформации общество было обязано группе журналистов-расследователей, так называемых «разгребателей грязи», а также статьям и книгам других реформаторов, таких как известный юрист, впоследствии судья Верховного суда Луис Брандейс. Роман Аптона Синклера «Джунгли» открывал читателям кошмарные условия труда на мясоперерабатывающем заводе, а Линкольн Стеффенс разоблачал политическую коррупцию во многих крупных городах.

Возможно, самым известным из такого рода расследований стала серия статей Иды Тарбелл о Standard Oil, публиковавшаяся в «Макклюрс Мэгэзин» начиная с 1902 года. В этих статьях она бесстрашно разоблачала грязные делишки Рокфеллера: запугивание конкурентов, махинации с ценностями, политические интриги, прямые нарушения закона. О бизнес-практиках Рокфеллера Ида Тарбелл знала не понаслышке. Ее отец, нефтепромышленник из западной Пенсильвании, лишился своего дела, когда Рокфеллер заключил тайную сделку с местной железнодорожной компанией, склонив ее взвинтить цену на перевозки нефти для конкурентов Standard Oil. Статьи Тарбелл, изданные в 1904 году в сборнике под заглавием «История компании Standard Oil», более чего-либо иного заставили американцев по-новому взглянуть на тресты, баронов-разбойников и их пагубное влияние на общество.

За Тарбелл последовали другие «разгребатели грязи». В серии статей в журнале «Космополитен» за 1906 год, озаглавленной «Измена Сената», Дэвид Грэхем Филлипс пролил свет на темные дела и коррупцию в Сенате. Книга Брандейса «Чужие деньги: как банкиры их используют» произвела ту же операцию с банковским делом, особенно с банком Дж. П. Моргана.

Не менее важна была и работа низовых активистов, таких как Мэри Харрис Джонс (также известная как Матушка Джонс), сыгравшая ведущую роль в организации «Объединения шахтеров», а затем и более радикальных «Рыцарей труда». Именно Матушка Джонс стала вдохновительницей Детского крестового похода 1903 года, когда маленькие рабочие с заводов и шахт, протестуя против того, что законы, запрещающие детский труд, не выполняются, с плакатами типа «Мы хотим ходить в школу, а не на шахты!» прошли маршем к летнему дому президента Тедди Рузвельта.

Прогрессисты не только изменили взгляды общества, но и помогли ему организоваться. Популисты уже показали пример того, как консолидировать протестное движение во влиятельную партию федерального масштаба. На выборах 1892 года эта партия получила 8,5 % от общего числа голосов. Успех сделал городской средний класс заметным игроком на политическом поле; в дальнейшем столь разные политики, как Уильям Дженнингс Брайан, Тедди Рузвельт, Роберт Лафолетт, Уильям Тафт, а затем и Вудро Вильсон принесли идеи прогрессистов в большую политику, с их помощью выигрывали выборы и открывали дорогу реформам.

У прогрессистов имелся план широкомасштабных реформ, включавший в себя ограничение и расформирование трестов, новые финансовые регуляции, политическую реформу, направленную на очистку от коррупции крупных городов и Сената, а также налоговую реформу. Их политические предложения были не просто лозунгами. Прогрессисты глубоко верили в ключевую роль экспертов в политике: они стали инициаторами создания новых профессиональных сообществ и систематического исследования многих ключевых проблем своего времени.

Важнейшие политические реформы той эпохи выросли из идей, проповедуемых «разгребателями грязи», прогрессистскими активистами и реформаторами. Например, разоблачения Синклера прямо привели к появлению Закона о доброкачественности пищевых продуктов и медицинских препаратов, а также Закона о контроле качества мясных продуктов. Расследование Иды Тарбелл, ее статьи и книга заставили власть наконец применить к индустриальным и железнодорожным конгломератам Антитрестовый закон Шермана 1890 года. Затем он был подкреплен отдельным пассажем в Законе Клейтона 1914 года и созданием Федеральной торговой комиссии, чьей задачей стала дальнейшая регуляция монополий и предотвращение образования новых трестов. Именно давление прогрессистов привело и к созданию Комитета Пуджо, расследующего правонарушения в финансовой индустрии.

Еще более серьезные институциональные перемены повлек за собой Закон Тилмана 1907 года, запрещающий корпорациям делать пожертвования политическим кандидатам на федеральном уровне; Шестнадцатая поправка, ратифицированная в 1913 году, вводившая федеральный налог на доходы, Семнадцатая поправка 1913 года, утвердившая избрание всех сенаторов США прямым голосованием; и Девятнадцатая поправка 1920 года, даровавшая право голоса женщинам.

Реформы прогрессистов не изменили американскую экономику одним взмахом волшебной палочки. Крупные корпорации сохранили свое могущество, неравенство никуда не исчезло. И тем не менее, как мы видели в главе седьмой, прогрессисты заложили фундамент для преобразований «Нового курса» и для послевоенного процветания.

Прогрессизм был низовым движением, сочетавшим в себе множество разнообразных голосов – важнейшая характеристика для успеха в создании широкой коалиции и порождении новых политических идей. Однако это привело и к некоторым несимпатичным чертам, например к слегка прикрытому (а то и неприкрытому) расизму некоторых его ведущих фигур, в том числе Вудро Вильсона, к популярности среди прогрессистов евгенических идей, а также к «сухому закону», принятому в 1919 году Восемнадцатой поправкой. Но, несмотря на все эти недочеты, движение прогрессистов сумело полностью перестроить американские политические институты и заложить фундамент для реформ «Нового курса», последовавших два десятилетия спустя, и для послевоенного процветания, о котором мы рассказывали в главе седьмой.

* * *

Движение прогрессистов позволяет нам увидеть в исторической перспективе три этапа, составляющие формулу успеха любой инициативы, стремящейся изменить существующее положение вещей.

Первый этап – изменение сложившихся нарративов и ценностей. Прогрессисты не стали безропотно принимать нарратив бизнес-магнатов и их прихвостней, юристов и продажных журналистов, – они предложили простым американцам новый, связный, основанный на фактах взгляд на проблемы в экономике и в американском обществе. Эту задачу не следует путать с политической деятельностью. Например, Ида Тарбелл никогда не занималась политикой, не пыталась никуда выдвигаться или избираться. Вместо этого она оттачивала мастерство расследовательской журналистики, чтобы рассказать людям правдивую историю Standard Oil и ее босса Джона Д. Рокфеллера. В первую очередь прогрессисты изменили взгляд простых граждан на справедливость и несправедливость, на то, как можно и как нельзя вести себя крупным компаниям.

Вторым шагом стало взращивание противодействующих сил. Изменив нарративные и социальные нормы, прогрессисты затем помогли людям организоваться в широкое движение, способное противостоять баронам-разбойникам и подтолкнуть политиков к реформам, в том числе через профсоюзную деятельность.

Третьим этапом стали политические решения, которые предлагали прогрессисты, основываясь на новом нарративе, исследованиях и рекомендациях специалистов.

Новое направление технологий

Сейчас перед нами стоят цифровые и глобальные вызовы, однако уроки эпохи прогрессистов остаются для нас актуальными. Современное движение за охрану окружающей среды, противостоящее экзистенциальной угрозе изменения климата, демонстрирует, как три ингредиента этой формулы могут стать ключом к развороту в технологическом развитии. Хотя крупные энергетические компании по-прежнему полагаются на полезные ископаемые, а большинство политиков не принимает климатическую угрозу всерьез, в деле перехода на возобновляемые источники энергии в последнее время наметился значительный прогресс.

Выбросы углекислого газа – проблема в первую очередь технологическая. Индустриализация строилась на энергии, получаемой из угля и нефти, и новые технологии с середины XVIII века связаны с этими конвенциональными источниками энергии. Уже в 1980-е годы стало ясно, что выбросы углекислого газа не удастся сократить до значений, позволяющих предотвратить глобальное потепление, просто начав экономить на топливе. Необходимы новые источники энергии, а значит, серьезное перенаправление развития технологий. Началась работа в этом направлении, и за несколько десятилетий кое-чего удалось добиться. Еще в середине 2000-х годов солнечная энергия оставалась в 20 раз дороже энергии полезных ископаемых, энергия ветра – в 10 раз. Гидроэлектрическая энергия уже в 1990-е годы стала дешевле угольной и нефтяной, однако ее возможности были ограничены.

В наше время добывать энергию из солнца, ветра и воды дешевле, чем из традиционных источников. Так, Международное агентство возобновляемой энергии оценивает стоимость полезных ископаемых от 50 до 150 долларов за 100 кВч (киловатт в час), в то время как энергия солнца, получаемая фотоэлектрическим путем, стоит от 40 до 54 долларов, а с помощью береговых ветроэлектростанций – менее 40 долларов за кВч. Хотя остаются задачи, для которых возобновляемая энергия неэффективна (например, топливо для самолетов), и остаются серьезные проблемы с хранением, большую часть электросетей мира уже возможно перевести на альтернативные источники энергии, когда политики примут такое решение.

Как удалось достичь такого впечатляющего прогресса? Первыми пришли перемены в нарративе о климате. Одним из первых шагов стала книга Рейчел Карсон «Безмолвная весна», опубликованная в 1962 году. В 1970-е годы несколько организаций – самая заметная из них Greenpeace – начали серьезные кампании в защиту окружающей среды. В начале 1990-х годов Greenpeace принял программу борьбы с глобальным потеплением, бросив вызов тактике крупных нефтяных компаний, скрывающих ущерб, который традиционное топливо наносит окружающей среде.

Многое сделал документальный фильм 2006 года «Неудобная правда» о бывшем вице-президенте и кандидате в президенты Эле Горе и его попытках информировать общество о глобальном потеплении. Фильм посмотрели миллионы людей по всему миру. Примерно в это же время появились новые организации, посвятившие себя борьбе с изменениями климата, такие как 350.org. По словам основателя 350.org Билла Маккиббена, состояние окружающей среды – наша главная проблема, рядом с которой меркнут все остальные:

«Через пятьдесят лет никто и не вспомнит о бюджетном обрыве или о кризисе евро. Тогда скажут: „Что же вы делали, пока таяла Арктика?“»

Новый нарратив постепенно перерос в более организованное политическое движение – партии «зеленых», сделавшие борьбу с глобальным потеплением своей основной задачей. Германская Партия «зеленых» стала мощной политической силой и уже много раз входила в парламент. Схожую роль играют защитники окружающей среды и в других западноевропейских странах. Силу движения «зеленых» ярко показали климатические забастовки в сентябре 2019 года, когда протесты и демонстративные прогулы в школах и на рабочих местах охватили 4500 больших городов по всему миру.

Этот второй этап привел к важным последствиям. Движения «зеленых» создали давление на корпоративный сектор. Когда жители западных стран получили информацию об опасности климатических изменений, у них возник спрос на более «чистую» продукцию, такую как электромобили и возобновляемые источники энергии, а сотрудники многих крупных корпораций начали настаивать на сокращении их компаниями углеродного следа. Кроме того, «зеленые» и поддерживающая их общественность подтолкнули политиков (хотя бы некоторых) к тому, чтобы принимать глобальное потепление всерьез.

За этим этапом последовал третий – поиск технических и политических решений. Экономический и экологический анализ указал на три критически важных рычага в борьбе с изменениями климата: углеродный налог, призванный снизить выбросы, поддержка исследований и инноваций в области возобновляемых источников энергии и других «чистых» технологий, а также государственные регуляции против самых «грязных» методов производства.

Хотя во многих странах, в том числе в США, Великобритании и Австралии, идея углеродного налога встретила жесткое противостояние, в нескольких европейских странах он был введен. Размеры углеродного налога, принятые по всему миру, пока не соответствуют масштабам глобального потепления, однако в некоторых странах постепенно повышаются. Так, налог на углерод в Швеции сейчас составляет более 120 долларов на метрическую тонну углекислого газа, что серьезно повышает стоимость угольной энергии.

Углеродный налог – серьезный инструмент, заставляющий снизить выбросы. Снижая прибыльность традиционных источников энергии, он может побудить производителей вкладывать средства в альтернативные источники. Однако на нынешнем уровне он пробивает в прибылях крупных топливных компаний лишь крохотную брешь, какая едва ли сможет привести к серьезному перенаправлению технологических поисков. Намного более действенны схемы, прямо поощряющие вложения в «чистую» энергию и инновации в этой области. Так, правительство США сейчас выделяет более 10 млрд долларов налоговых вычетов на возобновляемые источники энергии и почти 3 млрд на повышение энергетической эффективности. Существуют фонды, прямо направленные на развитие новых технологий, в том числе под эгидой Национальной лаборатории возобновляемой энергии, НАСА и Министерства обороны. Еще более щедры государственные субсидии в этой области в Германии и скандинавских странах.

Государственные регуляции – такие как стандарты углеродных выбросов для штата Калифорния, впервые принятые в 2002 году, – сыграли свою роль в отказе от самых неэффективных способов использования топлива, например от автомобилей старых моделей с повышенным потреблением бензина. Кроме того, эти регуляции поощряют дальнейшую работу над созданием электромобилей.

Эти три политических рычага (углеродный налог, субсидии на исследования и регуляции) вместе с давлением потребителей и гражданского общества привели к росту инноваций в области возобновляемых источников и к резкому увеличению выпуска солнечных панелей и ветроэнергетических установок. Основы технологии, позволяющей получать энергию от фотонов Солнца фотоэлектрическим путем, известны с конца XIX века, и уже в 1950-е годы Bell Labs производила вполне эффективные солнечные батареи. Но прорыв в этой области произошел в 2000-е годы, когда резко возросло число патентов, связанных с «чистыми» энергиями, в Соединенных Штатах, Германии, Франции и Великобритании. Производство солнечных батарей выросло, соответственно, упала цена. В результате этих стремительных изменений возобновляемые источники обслуживают уже более 20 % европейского энергопотребления, хотя США пока отстают от Европы.

Примечательно, что в этих изменениях Китай следует за Европой и Америкой. В конце 1990-х годов, когда изменения климатической политики в Европе, особенно в Германии, повысили спрос на солнечные батареи, в ответ на это повышение спроса Китай начал их производство. Желая занять ведущую роль в этом секторе, а также справиться с серьезным загрязнением атмосферы в собственной стране, китайское правительство предоставляло производителям щедрые субсидии и ссуды; благодаря этому производство солнечных батарей резко пошло вверх. Стоимость фотоэлектрических панелей и другого оборудования начала падать благодаря «обучению на практике» (это означает, что по мере роста спроса фирмы учились производить все более энергоемкие и недорогие солнечные батареи). Китайские производители вводили новое оборудование и улучшали технику нарезания поликремния, стремясь получить на одном и том же объеме материала как можно больше солнечных фотоэлементов, что снижало стоимость и повышало производительность.

В наше время эта страна – крупнейший в мире производитель солнечных батарей и поликремния (хотя многие заводы по производству солнечных батарей в Китае работают на электроэнергии, получаемой из угля). Согласно официальной статистике, электроэнергия из возобновляемых источников сейчас обеспечивает 26 % электропотребления в стране.

Разумеется, эти успехи не стоит преувеличивать. Осталось немало областей – например недорогое и эффективное хранение энергии, – в которых прорывы еще впереди; и некоторые секторы, такие как воздушный транспорт или сельское хозяйство, пока не снижают углеродные выбросы. В странах третьего мира, включая Китай и Индию, несмотря на введение возобновляемых технологий, углеродные выбросы только растут. Вряд ли стоит ожидать, что даже всемирный углеродный налог сможет заметно снизить потребление угля и нефти в ближайшем будущем.

Однако с точки зрения вызова, брошенного нам цифровыми технологиями, присмотреться к изменениям в энергетическом секторе очень полезно. То же сочетание методов – изменение нарратива, создание противодействующих сил, разработка и воплощение в жизнь политических мер, направленных на важнейшие проблемы, – которое сработало у «зеленых», может сработать и у нас.

Перестройка цифровых технологий

Корень наших нынешних проблем – в огромной экономической, политической и общественной власти корпораций, особенно в IT-сфере. Концентрация власти в руках бизнеса подрывает общее процветание, поскольку позволяет бизнесу не делиться прибылями. Но самый пагубный эффект она оказывает на направление развития технологий, которое движется сейчас почти исключительно в сторону автоматизации, наблюдения, сбора данных и рекламы. Чтобы восстановить общее процветание, нам необходимо придать развитию технологий иное направление – а для этого требуется комплекс мер, аналогичных тем, которые более ста лет назад предприняли прогрессисты.

Начать можно лишь с изменения нарратива и ценностей. Без этих первых шагов не обойтись. Обществу и его лидерам придется выйти из-под гипноза IT-миллиардеров и их видения будущего. Обсуждение новых технологий должно сосредоточиться не на совершенстве новых продуктов и алгоритмов, а на вопросе, помогают они людям или вредят. Стоит ли использовать цифровые технологии для автоматизации труда, увеличения власти крупных корпораций и недемократических правительств, не должна решать бесконтрольно горстка предпринимателей и разработчиков. Не нужно быть экспертом в области ИИ, чтобы судить о направлении прогресса и о том будущем, которое сулят нашему обществу эти технологии. Не нужно быть ни IT-инвестором, ни венчурным капиталистом, чтобы понимать: IT-предприниматели и венчурные капиталисты должны нести ответственность за то, как используются их изобретения.

Выбор направления развития технологий должен входить в список критериев, по которому инвесторы оценивают компании и их работу. Крупные инвесторы могут требовать отчета в том, что делают новые технологии: автоматизируют труд – или создают новые задачи, следят за рабочими – или помогают им, как влияют на политическое сознание, каковы вообще их последствия для общества. Неверно, что инвесторам стоит об этом беспокоиться лишь ради прибылей. Сословное общество с тонким слоем элиты и исчезающим средним классом – плохая основа и для благосостояния, и для демократии. Однако вполне возможно создавать цифровые технологии, полезные для человека и повышающие производительность; так что, вкладывая средства в технологии, помогающие людям, инвесторы помогут и себе.

Как и во времена прогрессистских реформ, и в случае с энергетическим сектором, новый нарратив в области цифровых технологий критически важен для выстраивания противодействующих сил. Подобный нарратив и давление общества могут побудить хотя бы некоторых из числа принимающих решения к более ответственному поведению. Например, в главе восьмой мы видели, что для выпускников бизнес-школ характерно стремление к урезанию зарплат и экономии на сотрудниках – видимо, под влиянием доктрины Фридмана, утверждающей, что единственная цель и ответственность бизнеса состоит в получении прибыли. Мощный новый нарратив о всеобщем благосостоянии может стать противовесом, который повлияет на приоритеты некоторых менеджеров и даже, возможно, сможет изменить парадигму, господствующую в бизнес-школах. Схожим образом, даже если на нынешних IT-магнатов он не окажет большого влияния, быть может, сможет повлиять на десятки тысяч талантливых молодых людей, мечтающих работать в IT-секторе.

Еще более важно, что эти усилия помогут сформулировать и поддержать политические решения, необходимые для перенаправления развития технологий. Как мы уже объяснили в главе девятой, цифровые технологии могут не вытеснять, а дополнять человека и помогать ему следующими способами:

● улучшать производительность труда на текущей работе;

● создавать новые задачи и способствовать их выполнению с помощью машинного интеллекта, дополняющего возможности человека;

● предоставлять человеку полезную информацию для облегчения принятия решений;

● создавать новые платформы, на которых смогут взаимодействовать носители различных навыков и потребностей.

Например, цифровые и ИИ-технологии могут повышать эффективность обучения, предоставляя новые инструменты и информацию преподавателям. Могут определять в реальном времени сильные и слабые стороны каждого ученика, создавая возможность индивидуализированного обучения и массу новых задач для учителей. Могут создавать платформы для продуктивного общения учителей и повышения их квалификации. Схожие перспективы, как мы уже писали, открываются в здравоохранении, производстве, индустрии развлечений.

Такой подход, предлагающий дополнять сотрудников, а не вытеснять их и пытаться исключить из производства, более вероятен там, где признается разнообразие и ценность человеческих навыков, основанных на ситуационной и социальной сторонах человеческого интеллекта. Однако столь разнообразные задачи требуют диверсификации инновационных стратегий, едва ли достижимой, когда будущее высоких технологий определяет лишь горстка крупных фирм.

Разнообразие инновационных стратегий важно еще и потому, что автоматизация не является абсолютным злом. Технологии, заменяющие людей в производственных задачах машинами и алгоритмами, стары, как само производство, – и, несомненно, останутся частью нашей жизни и в будущем. Схожим образом и сбор данных не плох сам по себе: он становится несовместим с процветанием и демократическим управлением, лишь когда сосредотачивается в руках безответственных компаний и правительств, использующих эти данные для контроля над людьми. Проблема в несбалансированном портфолио инноваций, в котором автоматика и слежка стоят на первом месте, а о создании новых задач и возможностей для работников никто и не вспоминает. Перенаправление технологий не предполагает запрета на автоматизацию или на сбор данных, но оно должно поощрять технологии, помогающие людям и дополняющие человеческие способности.

Для достижения этой цели обществу и государству придется работать вместе. Ключевым фактором, как и в случаях успешных реформ в прошлом, станет давление гражданского общества. Очень важны (как и в случае с электроэнергией) регуляции и поощрения, исходящие от государства. Однако правительство не может стать нервным центром инноваций: создавать алгоритмы и выходить на рынок с новыми продуктами – не дело бюрократов. От него требуется создать верный институциональный контекст и поощрения; при поддержке конструктивного нарратива все это побудит частный сектор отойти от повальной увлеченности автоматизацией и слежкой и перейти к более человеко-ориентированным технологиям.

Центральный вопрос здесь в том, будет ли какая-то польза от усилий по перенаправлению развития на Западе, если Китай продолжит вкладываться в автоматизацию и слежку. Ответ: скорее всего, да. В большинстве передовых технологий Китай пока следует за Западом, так что усилия США и Европы окажут большое влияние и на развитие технологий во всем мире. Как и в случае энергетических инноваций, кардинальное изменение направления на Западе заставит и китайских инвесторов двинуться следом.

Но как взрастить противодействующие силы, способные повлиять на путь развития технологий будущего и поддержать благотворные для общества изменения? На этот вопрос мы сейчас постараемся ответить.

Выстраивание противодействующих сил

Невозможно придать технологиям новое направление, не выстроив заново противодействующие силы. А для этого необходимо опираться на организации гражданского общества, которые собирают людей вокруг общих проблем и культивируют навыки самоуправления и политического действия.

Организация рабочих. С начала индустриальной эпохи противодействующие силы выступают в первую очередь в форме профессиональных союзов. Профсоюзы – ключевой инструмент рабочих в борьбе за то, чтобы наниматели делились с ними получаемой прибылью. На тех предприятиях, где у рабочих есть активные и эффективные организации (в форме профсоюзов или рабочих советов, как в Германии), с рабочими советуются при принятии технологических и организационных решений – и временами им удается успешно противостоять излишней автоматизации.

В дни своего расцвета профсоюзы были успешны, поскольку формировали у своих членов связь друг с другом, создавали чувство товарищества между людьми, работающими вместе и выполняющими схожие задачи. Их сотрудничество строилось в первую очередь на общих экономических интересах, прежде всего связанных с улучшением условий труда и повышением зарплат. Но ставили они перед собой и политические цели, также увязанные с убеждениями и интересами их членов, – например, всеобщее право голоса.

В наши дни успешный профсоюз едва ли смог бы действовать в таком же формате. Труд в наше время сильно диверсифицировался, предприятий, где сотни людей каждый день собираются в одном месте, стало намного меньше – соответственно, труднее достичь чувства товарищества. С ростом числа «белых воротничков» и сотрудников с высшим образованием более разнообразными стали и их экономические интересы. «Синие воротнички», трудящиеся на производстве, сейчас составляют очень небольшую долю рабочей силы в США (в 2017 году – около 13,7 %), и организационные формы, придуманные для них в свое время, вряд ли подойдут современному трудящемуся классу в целом. Кроме того, теперь рабочее население менее объединено общими политическими интересами и более серьезно разделено на левых и правых, чем столетие назад.

Тем не менее там, где не работают старые подходы, могут оказаться успешными новые методы организации рабочих; отчасти мы уже видим такой успех в образовании профсоюзов в компаниях Amazon и Starbucks в 2021–2022 годах. Выборы профсоюза на базе склада «Стейтен-Айленд» компании Amazon успешно прошли в условиях, непохожих на «ареал обитания» традиционного рабочего движения, благодаря совершенно иной тактике. На складах компании очень велика текучка, а рабочая сила чрезвычайно разнообразна во всех отношениях: здесь трудятся люди с самым разным бэкграундом, говорящие на разных языках. Движение организовали не профессиональные профсоюзные активисты, а сами складские рабочие. Финансировалось оно не централизованно, из профсоюзной кассы, а с помощью сбора на интернет-платформе GoFundMe. По-видимому, его успех объясняется более гибким, неидеологизированным подходом и сосредоточенностью на проблемах, беспокоящих большинство складских сотрудников Amazon, – постоянной слежке, слишком редких и коротких перерывах, высоком уровне травматизма. Хотя стратегии этого профсоюза сильно отличаются от прославленной «сидячей забастовки» на General Motors в 1936 году, ставшей ключевой вехой в развитии американского профсоюзного движения, объединяет их то, что в обоих случаях перед нами новые методы организации «снизу вверх».

Еще одна проблема с профсоюзами в США и Британии – та, что, как мы уже видели, традиционно профсоюзы здесь организуются на уровне отдельных предприятий, что неминуемо ведет к более конфликтным отношениям с менеджментом. Возможно, в будущем потребуются более широкие организации, охватывающие не одну фирму или завод. Они могут принять многоуровневую структуру, в которой какие-то вопросы решаются на уровне предприятия, а какие-то – на уровне отрасли. Хороший пример – двойная система рабочих организаций в Германии: рабочие советы, занятые коммуникацией и координацией на рабочих местах, высказывают свои позиции по вопросах технологий или профессионального обучения, а, например, борьбой за повышение ставок занимается профсоюз на уровне отрасли. Вполне возможно, что в будущем профсоюзы станут более похожи на другие общественные организации или превратятся в ассоциации на уровне отрасли с более свободным членством. Во всяком случае, эксперименты с новыми организационными формами здесь станут важным шагом вперед.

Гражданское действие, индивидуальное и коллективное. Современный Запад – потребительское общество, и предпочтения и действия потребителей стали важным рычагом влияния на компании и технологии. Именно реакции потребителей сыграли решающую роль в появлении возобновляемых источников энергии и электромобилей. Именно давление потребителей, вкупе с освещением в СМИ, заставило YouTube и Reddit предпринять хотя бы некоторые шаги по ограничению экстремизма на своих платформах.

Однако коллективное действие требует, чтобы большая группа людей объединилась и действовала вместе ради достижения какой-либо цели – например, чтобы заставить крупные компании сократить свой углеродный след. Для большинства людей это весьма затратно: нужно искать информацию, ходить на собрания, менять свои потребительские привычки, время от времени выходить на митинги или акции протеста. Цена возрастает во много раз, если гражданские активисты сталкиваются с противодействием со стороны компаний – или, хуже того, служб государственной безопасности. В стране с авторитарным или даже полудемократическим режимом власти вполне способны «прихлопнуть» протест и «разогнать» общественную организацию.

Такая динамика создает проблему «халявщиков»: люди, разделяющие те же ценности, могут испытывать соблазн не участвовать в коллективных акциях, чтобы ничем не жертвовать ради борьбы. Разумеется, эта тенденция тем сильнее, чем серьезнее наказания для инакомыслящих. Например, недавние исследования протестов в Гонконге показывают: когда продемократически настроенные студенты ожидают, что на марш против антидемократических мер выйдут и другие, это снижает их собственную готовность участвовать в марше. Именно с этим связана известная проблема коллективных акций: из числа людей, желающих каких-либо социальных перемен, лишь очень небольшая часть готова куда-то идти и что-то делать – остальные предпочитают сидеть дома и сочувствовать с дивана.

Больше всего страдает от этой проблемы потребительский выбор – действие по сути своей индивидуальное, не поддающееся организации и координации. Так, очень малая доля тех, кто хотел бы сократить углеродные выбросы, готова ради этого отказаться от перелетов или от иного использования нефти и газа. Таким образом, важнейшую роль здесь играют не индивидуальные потребители, принимающие решения на рынке, а общественные организации, которые координируют потребителей и переводят их протест в коллективное гражданское русло.

Помимо предоставления надежной информации и площадок для обсуждения проблемы, общественная организация может стать источником «кнутов и пряников» для координации протестов и публичного давления на проштрафившиеся компании. «Пряником» служит культивируемая в таких организациях этика неравнодушия и гражданской активности, ощущение, что делаешь большое и полезное дело, чувство товарищества, создание связей между людьми, поощряющими друг друга участвовать в акциях. «Кнутом» может стать моральное осуждение «халявщиков», которые много говорят, но мало делают.

Ту же роль могут играть и другие организации, например профсоюзы; но организации гражданского общества особенно важны там, где речь идет о глобальных вопросах, затрагивающих сразу множество людей из разных социальных слоев, таких как изменения климата или развитие новых технологий. Например, хотя профсоюзы могут внести некоторый вклад в борьбу с глобальным потеплением, в целом это не их тема, и они плохо приспособлены к разрешению таких проблем, в отличие от организаций типа Greenpeace или 350.org, созданных именно ради этого и объединяющих в себе самых разных людей. Те же соображения применимы к акциям по вопросам цифровых технологий и регуляций бизнеса. В обоих случаях речь идет о глобальных проблемах, требующих широкой коалиции, которую лучше всего строить на базе организаций гражданского общества.

Могут ли сетевые организации не препятствовать в этих усилиях, а, наоборот, помочь? Возможно ли вообще в цифровую эпоху широкое гражданское общество? Хотя оптимизм начала 2000-х годов с верой, что Интернет и социальные сети создадут площадку для цифровой «публичной сферы», оказался необоснованным, думается, вполне возможно создать новые и лучшие сетевые сообщества.

Периодические выборы «народных избранников» – не единственная сторона демократической политики. Не менее важно самоуправление, как на рабочих местах, так и в более широком контексте. Не случайно периоды успешной демократии на Западе часто совпадают с развитием институциональных инструментов, дающих людям возможность участвовать в принятии политических решений, высказывать и развивать свои мнения, оказывать давление на публичных политиков. Это и местные политические органы, и разного рода встречи с избирателями, и наконец – самое важное – всевозможные клубы и иные организации гражданского общества. В то же время в некоторых не-западных обществах подобное низовое участие во власти происходит и вне контекста демократических выборов – а, например, в контексте деревенских советов и избрания традиционных вождей в Африке южнее Сахары. Среди прочего, именно такой тип участия простых граждан в политике (через традиционные собрания, так называемые кготла) сыграл определяющую роль в экономическом и политическом развитии Ботсваны, одной из самых экономически успешных стран за последние 50 лет.

В наше время для судьбы демократических институций совершенно необходима возможность создавать плодотворные и конструктивные интернет-сообщества. Чрезвычайно важно найти цифровые технологии, способные в этом помочь, а не навредить, и тем или иным образом способствовать их разработке. Например, очень пригодятся цифровые инструменты для создания новых площадок, на которых можно спорить и обмениваться мнениями в реальном времени и по заранее установленным правилам. Собрания и другая коммуникация онлайн поможет снизить стоимость участия и расширить круг участников в движении. Кроме того, цифровые инструменты дадут возможность каждому активно участвовать даже в многолюдных обсуждениях с помощью комментариев или хотя бы лайков и дизлайков. Такая площадка, если она хорошо организована, поможет высказаться и быть услышанными самым разным людям – так мы достигнем разнообразия, необходимого для успешного демократического правления. Попыткой в этом направлении стал проект New_Public, основанный интернет-активистом Илаем Пэрайзером и профессором Талией Строуд; его суть – разработка платформы и инструментов для низовых активистов, в особенности для обсуждения вопросов о будущем высоких технологий. Этот проект предлагает более широкий взгляд на технологию как на «то, чему можно научиться» (определение писательницы-фантастки Урсулы Ле Гуин) и пропагандирует более децентрализованный подход к ее развитию.

Особенно стоит обратить внимание на новую демократическую инициативу, выдвинутую бывшей активисткой, а ныне министром цифровых технологий Тайваня Одри Тан. В политику Тан вошла благодаря студенческому движению «Подсолнечник», захватившему тайваньский парламент в знак протеста против торгового договора с Китаем, подписанного правящей партией Гоминьдан без достаточной огласки и обсуждения.

Тан, в прошлом программист и владелица фирмы по продаже софтвера, вызвалась помочь движению донести его месседж до широкой публики. После того как на выборах 2016 года к власти пришла Демократическая прогрессивная партия, Тан была назначена министром; в сферу ее ответственности входили цифровые коммуникации и прозрачность правительства для общества. Она разработала несколько цифровых инструментов, призванных сделать прозрачным процесс принятия решений, повысить огласку и привлечь публику к широкому обсуждению политических вопросов. Эта «цифровая демократия» не раз использовалась в принятии важных решений, например о регуляции платформы Uber или продажи алкогольных напитков. Среди этих инструментов – и «президентский хакатон», который позволяет гражданам обращаться к руководителю государства со своими предложениями. Еще одна платформа, g0v, предоставляет открытые данные нескольких тайваньских министерств, которыми хакеры-добровольцы могут воспользоваться для создания альтернативных версий бюрократических услуг. Именно эти технологии помогли Тайваню быстро и эффективно отреагировать на COVID-19: тогда частный сектор и гражданское общество вместе с правительством разработали инструменты тестирования и отслеживания путей заражения.

Разумеется, новые площадки для виртуального участия в политике могут подхватить болезни нынешних социальных сетей – и информационные пузыри, и склонность к радикализму. Как только такие инструменты начнут широко использоваться, найдутся и те, кто станет использовать их для демагогии, и те, кто придумает, как распространять там дезинформацию. Велика вероятность, что и там обретет популярность сенсационный контент, а разные партии будут стараться перекричать друг друга, а не прийти к конструктивному решению. Лучший способ избежать всех этих ошибок – помнить, что онлайн-инструменты несовершенны, что они нуждаются в постоянной наладке и доводке, чтобы достойно отвечать на новые вызовы; а кроме того, что это не полная замена традиционной, личной вовлеченности в гражданскую активность, а лишь ее дополнение.

У этих решений есть как технический аспект, так и социальное измерение. Алгоритмическую архитектуру онлайн-площадок можно выстроить таким образом, чтобы она способствовала диалогу и содержательному общению, а не привлечению внимания и провокациям. Поскольку такие алгоритмы должны прийти из частного сектора, важно создать рыночные механизмы поощрения подобных разработок; об этом мы подробнее поговорим в следующем разделе.

Кроме того, акции гражданского общества серьезно зависят от информации о сделках и решениях, принимаемых за кулисами власти. Цифровые технологии могут помочь пролить свет на роль в политике крупных корпораций и их денег. С помощью онлайн-инструментов можно проследить связи между компаниями и политиками или чиновниками, перемещения денежных потоков и услуг. Мы совершенно не согласны с излишним оптимизмом бывшего федерального судьи Энтони Кеннеди, писавшего:

«С пришествием Интернета не осталось ничего тайного, что не стало бы явным; теперь акционеры и граждане могут получать всю информацию о доходах и расходах лиц, занимающих выборные должности, и в любой момент призывать их к ответу».

Нет, такое возможно лишь там, где есть и другие, более традиционные антикоррупционные механизмы. Цифровую прозрачность следует воспринимать скорее как дополнение к более традиционным видам гражданского действия. Но, например, почему бы не создать систему автоматического отслеживания и публичного оповещения обо всех встречах и контактах политиков и чиновников с лоббистами и видными предпринимателями?

Конечно, и в прозрачности важно поддерживать правильный баланс. Публике незачем получать информацию о каждой политической дискуссии или обо всех переговорах, которые проводят политики, создавая коалиции. Однако, учитывая, что расходы на лоббирование во всем западном мире достигают астрономических сумм, публика имеет право знать о сделках между политиками, лоббистами и фирмами – и такие контакты, несомненно, нуждаются в регуляции.

Политические предложения

Ни присутствие противодействующих сил, ни новые институции сами по себе не направят развитие технологий по иному и лучшему пути. Для этого необходимы политические меры – система поощрения благотворных для общества инноваций. Именно политические решения – субсидии и поддержка технологий, полезных для трудящихся, налоговая реформа, программы профессионального обучения, введение права собственности на данные и программ защиты данных, борьба с монополистами, налог на цифровую рекламу – помогут нам перевести прогресс на новые, более человечные рельсы.

Рыночные поощрения для полезных технологий. Одно из самых мощных средств перенаправления технологий в рыночной экономике – это правительственные субсидии, направляемые на развитие более полезных технологий. Субсидии обретают особую силу, когда сочетаются с изменениями в социальных нормах и с выраженными предпочтениями потребителей в том же направлении, как мы уже видели в случае с возобновляемыми источниками энергии.

Однако между «зелеными» и цифровыми технологиями есть важные различия. В те годы, когда беспокойство об окружающей среде только начиналось, активисты еще не имели полного представления о том, как потребление энергии влияет на климат; не было и методов, позволяющих точно измерять объем углеродных выбросов. Однако и научное понимание происходящего, и методики измерения быстро развивались и уже к 1980-м годам имели вполне законченный вид. Возможность измерять количество парниковых газов от различных источников энергии стала ключевой для климатического движения: именно на этих данных чаще всего основаны размеры углеродного налога, квоты на выброс углерода и механизмы торговли этими квотами, а также государственные субсидии на разработку возобновляемых источников и электромобилей.

Но определить, как именно и в каком объеме различные цифровые технологии влияют на зарплаты, экономическое неравенство и распространение контроля за гражданами, намного сложнее. Например, новые цифровые технологии, помогающие менеджерам эффективнее отслеживать, чем заняты на рабочем месте их подчиненные, можно рассматривать как комплементарные человеку – ведь они увеличивают возможности менеджера и наделяют его новой задачей. Но если взглянуть на это с точки зрения подчиненных, такие технологии ограничивают их свободу (а также, возможно, лишают работы кого-то, кто раньше выполнял аналогичные функции).

Однако существует ряд общих принципов, применимых в измерении воздействия цифровых технологий. Во-первых, не составляет труда понять, когда технология используется для мониторинга или слежки. Ни разработку, ни применение таких технологий поощрять не следует. Бюро здоровья и безопасности труда (Occupation Safety and Health Agency, OSHA) следует разработать четкие и ясные инструкции, запрещающие применять к наемным работникам самые бесцеремонные формы слежки и сбора данных; другие организации должны аналогичным образом отрегулировать сбор данных о потребителях и о гражданах. В качестве дополнительного шага федеральное правительство может принять решение не выдавать принудительные лицензии на технологии, направленные на наблюдение и слежку, в том числе запатентованные в Китае. И наоборот, можно идентифицировать и субсидировать технологии, защищающие частную жизнь пользователя или сотрудника.

Во-вторых, признак технологий, направленных на автоматизацию, тоже легко заметен: это сокращение доли труда в прибавочной стоимости, что означает, что при введении таких технологий доля прибавочной стоимости, отходящая капиталу, возрастает, а доля, отходящая работникам, уменьшается. Существующие исследования показывают, что введение в производство роботов и других технологий автоматизации почти во всех случаях значительно уменьшает долю труда. С другой стороны, технологии, создающие для работников новые задачи, склонны повышать долю труда. Основываясь на этой закономерности, можно поощрять субсидиями разработку и применение технологий, повышающих долю труда. Такая политика может быть полезна и в том отношении, что поощрит владельцев компаний делиться с сотрудниками прибылью, так как повышение зарплат увеличивает долю труда в прибавочной стоимости и, следовательно, открывает для компании путь к дополнительным субсидиям.

В-третьих, субсидии на научный поиск в области комплементарных человеку технологий можно предоставлять на основе детальных данных, позволяющих понять, как именно предполагается использовать будущую технологию на практике. Мы уже упоминали несколько примеров, когда цифровые технологии дополняют человеческий труд, создают для людей новые задачи – например, предоставляя информацию для индивидуального обучения или лечения или облегчая проектирование и производство в цехах при помощи средств виртуальной и дополненной реальности. Верно, такую классификацию намного легче проводить, когда технологии уже применяются; но часть информации доступна уже на стадии разработки – и анализ этой информации может стать первым шагом к созданию системы измерений, аналогичной измерению углеродных выбросов. А с помощью этих измерений можно будет определить, какие именно линии инноваций заслуживают поощрения.

Определенная доля неоднозначности в точной цели и применении новой технологии – не проблема, поскольку перед нами не стоит задача полностью прекратить автоматизацию. Законодатели должны стремиться к плюралистичности в подходах и повышать внимание к человеко-ориентированным, дополняющим и усиливающим человека технологиям. Эта цель не требует выяснять со стопроцентной точностью, станет ли новая технология создавать для работников новые задачи или вместо этого автоматизирует работу. Все, что нам нужно, – готовность экспериментировать с такими новыми технологиями, которые стараются помочь работникам или гражданам.

По этой же причине мы не поддерживаем налоги на автоматизацию, призванные затруднить разработку и применение автоматики.

Новое направление развития технологий – это не полный отказ от автоматизации, а создание более сбалансированного технологического портфолио; и субсидии для комплементарных человеку технологий помогут достичь этого более эффективно. Более того, учитывая, что между автоматизацией и другими способами применения цифровых технологий порой нет четкой границы, налог на автоматизацию будет попросту непрактичен. Обложение налогом очевидных примеров автоматики, например производственных роботов, тоже особой пользы не принесет, ведь эта мера не затронет куда более распространенные, проникающие во все сферы жизни технологии автоматизирующих алгоритмов. Впрочем, если субсидии и другие подобные меры не принесут успеха, в будущем, возможно, придется задуматься о налогах на автоматизацию.

Антимонопольные меры. Крупные компании обрели слишком большую силу – это само по себе проблема. Google доминирует среди интернет-поисковиков, Facebook почти не знает соперников в мире социальных сетей, Amazon стремительно подминает под себя всю электронную коммерцию. Эти выросшие у нас на глазах монополии слишком похожи на Standard Oil, которая в 1911 году, когда с ней покончили, владела 90 % всех рыночных активов, связанных с нефтью и нефтепродуктами, или на AT&T, которая к моменту своей ликвидации в 1982 году сделалась почти монополистом в области телефонных услуг.

Высокие уровни рыночной концентрации и неимоверно раздувшиеся монополии способны как задушить инновации, так и исказить их направление. Например, в середине 1990-х годов Netscape Navigator создал свой браузер, намного превосходивший продукцию Microsoft, и изменил направление развития браузеров, подтолкнув другие компании подхватить и развить свои идеи (не случайно журнал «Пи-Си Мэгэзин» в 2007 году выбрал браузер Netscape «лучшим продуктом в истории IT-технологий»). К сожалению, Microsoft раздавил Netscape, несмотря на попытки Министерства юстиции помешать этому на основе антимонопольного законодательства.

Сейчас, пожалуй, эти соображения вызывают еще большее беспокойство, ведь все направление цифровых технологий, в особенности ИИ, поделила между собой горстка компаний. Их бизнес-модели и приоритеты сосредоточены на автоматизации и сборе данных. Если разбить крупнейшие IT-гиганты, это снизит их влияние и создаст свободное пространство для разнообразных инноваций – без чего едва ли удастся придать развитию технологий новое направление.

Однако просто разбить монополии недостаточно: одно это не развернет технологии прочь от автоматизации, слежки или цифровой рекламы. Возьмем Facebook: для антитрестовых мероприятий она первая мишень, поскольку приобретение Whatsapp и Instagram с точки зрения антимонопольного законодательства очень сомнительно. Если компания будет разделена на три и Whatsapp и Instagram вновь отделятся от Facebook, обмен данными между ними прекратится, но бизнес-модели останутся в неприкосновенности. Сама Facebook продолжит завоевывать внимание пользователей любой ценой – и значит, на ее платформе по-прежнему будут процветать всевозможные провокации, дезинформация и экстремизм. Whatsapp и Instagram приняли ту же бизнес-модель и, видимо, сохранят ее, если им не помешают регуляции или не переубедит общественное давление. То же, по-видимому, верно и для YouTube, даже если отделить платформу от Google и от их общей «материнской» компании Alphabet.

Таким образом, принудительное разделение монополий и вообще применение антитрестового законодательства следует рассматривать как дополнительный инструмент достижения более фундаментальной цели – направления развития технологий прочь от автоматизации, слежки, сбора данных и цифровой рекламы.

Налоговая реформа. Существующая налоговая система многих индустриальных стран поощряет автоматизацию. Например, мы видели в главе восьмой, что в США на протяжении уже более сорока лет труд людей облагается налогом, составляющим в среднем 25 % – учитывая налог на фонд заработных плат и федеральный подоходный налог, в то время как налоги на оборудование и программное обеспечение намного меньше. Более того, налоги на такого рода капиталовложения с 2000 года постоянно снижаются – как из-за снижения налогов на корпоративный доход и федеральных налогов на высокие доходы в целом, так и из-за щедрых налоговых льгот на инвестиции в технику и оборудование.

В наши дни компания, вкладывающая средства в автоматику или программное обеспечение, должна заплатить за это менее 5 процентов налога – разница в целых 20 процентов с тем, если бы для выполнения тех же задач она наняла людей! Вот что это означает: если компания нанимает новых сотрудников и платит им, допустим, сто тысяч долларов в год – она вместе с этими сотрудниками оказывается должна государству 25 000 долларов налога. Если же вместо людей она тратит те же 100 000 на закупку оборудования, выполняющего те же задачи, – ее налоговое бремя на эту покупку составляет менее 5000 долларов. Такая асимметрия, дополнительно поощряющая автоматизацию, существует не только в США, но и – пусть и не так выраженно – в некоторых других западных экономиках.

Чтобы убрать эту асимметрию, а с ней и дополнительную привлекательность автоматизации, нужна налоговая реформа. И первый необходимый шаг к ней – значительно снизить или вовсе убрать налог на выплаты сотрудникам. Последнее, что нам сейчас нужно, – ставить палки в колеса тем, кто готов нанимать людей!

Вторым шагом может стать умеренное повышение налогов на капитал. Достичь этого можно, например, убрав препятствия на пути нормального налогообложения капитала, такие как щедрые налоговые скидки на амортизацию, привилегированный налоговый статус акционерного капитала и валовой прибыли. Помимо этого, умеренно повысив налоги на корпоративный доход, мы напрямую повысим предельную налоговую ставку для владельцев капитала и сократим разницу между налогообложением капитала и труда. Важно в то же время закрыть все налоговые лазейки, в том числе схемы, с помощью которых международные корпорации увиливают от налогов, раскидывая свою бухгалтерскую отчетность по разным юрисдикциям; иначе корпорации будут избегать выплачивать налог на доходы, и эта мера окажется не вполне эффективной.

Инвестиции в работников. Нынешнее налоговое законодательство поощряет компании, вкладывающие средства в технику и программное обеспечение, но совсем не поощряет тех, кто инвестирует в работников. Уравнивание ставки, по которой облагаются налогом труд и капитал, – важный шаг в устранении этого уклона, из-за которого покупка автоматики фактически ценится государством больше, чем наем рабочих и инвестиции в них.

Но здесь вопрос не только в налоговом кодексе. Предельную производительность работника можно повысить с помощью послешкольного обучения. Даже работники, окончившие колледж или иной вуз, большую часть конкретных знаний и навыков, необходимых им непосредственно на рабочем месте, получают, уже начав работать. Иногда вложения в их профессиональное образование носят формальный характер (разного рода профессиональные курсы), иногда новичок получает нужные навыки прямо на рабочем месте от более опытных коллег или начальства; часто при этом работа организована так, что с новичка не требуют многого, а дают ему время и возможность в спокойной обстановке овладеть новыми знаниями. Мы уже видели, что такое обучение неквалифицированных рабочих прямо на рабочем месте было важной опорой общего благосостояния вплоть до 1980-х годов.

Но уровень вложений в обучение работников, на которые готовы компании, часто бывает недостаточным – и на то есть серьезные причины. Большая часть того, чему учится новичок на рабочем месте, – «общие» знания в том смысле, что их можно с тем же успехом применять на аналогичной должности у другого нанимателя. Инвестиции в общие знания сотрудников не так уж привлекательны для нанимателей; конкуренция за рабочую силу предполагает, что дальше обученному работнику придется повышать зарплату – а может случиться и так, что он уйдет и инвестиции в его обучение пропадут зря. Лауреат Нобелевской премии по экономике Гэри Беккер предложил брать с работников косвенную плату за обучение: сокращать им зарплату на время обучения с тем, чтобы потом начать платить больше. К сожалению, у такого решения есть обратная сторона. Урезанная зарплата может оказаться слишком маленькой для работника; кроме того, сама такая мера вызывает негативную реакцию – и, может статься, работник уже не поверит, что фирма всерьез готова тратить время и силы на его обучение. Хуже того, когда зарплата «плавает» в результате регулярного пересмотра трудовых договоров – а это довольно частый случай; выходит, что ни фирма, ни работник не сумеют полностью отбить инвестиции в обучение, и даже вычеты из зарплат адекватного обучения не покроют.

Возникающую в результате проблему недоинвестирования могут исправить институциональные решения и субсидии от государства. Например, немецкая система «ученичества» поощряет фирмы вкладывать в обучение сотрудников серьезные средства. Во многих отраслях программа обучения длится два, три, даже четыре года; за это время у учеников складываются отношения с нанимателем, так что, как правило, сразу после окончания периода обучения они не уходят. Нередко такие схемы существуют при поддержке и под контролем профсоюзов. Схожие программы существуют и в других странах; однако было бы сложно ввести их в США и Великобритании, где профсоюзы едва ли станут играть такую роль, а процент увольнений молодых сотрудников намного выше, чем в Германии. Следовательно, в США более важную роль должны играть субсидии, например разрешение для компаний выводить расходы на обучение из числа налогооблагаемых прибылей.

Инициатива государства в перенаправлении технологических изменений. Государство не способно стать двигателем инноваций, однако вполне может играть центральную роль в перенаправлении технологического прогресса с помощью налогов, субсидий, регуляций, а также определения повестки дня. В самом деле, во многих передовых областях критически важную роль играет именно вмешательство государства: оно определяет конкретную потребность, предлагает поощрения тем, кто ее удовлетворит, – и таким образом привлекает внимание исследователей к некой конкретной и достижимой цели.

Именно так произошло с одной из технологий, преобразивших XX век, – с антибиотиками. Значение лекарств, способных уничтожать бактерии, было понятно еще в 1928 году, когда Александер Флеминг в лондонской больнице Сент-Мери по счастливой случайности наткнулся на бактерицидные свойства пенициллина. Основываясь на этом открытии, Эрнст Чейн, Говард Флоури, а позднее и другие химики начали работу над очисткой пенициллина и превращением его в лекарство, которое можно было бы давать больным. При этом не менее важным, чем научная работа, был запрос от военных, особенно от армии США. Первое успешное применение пенициллина произошло в 1942 году, во время Второй мировой войны. Ко «Дню Д» – 6 июня 1944 года – американские военные получили уже 2,3 млн доз пенициллина. Примечательно, что финансовые вливания играли в открытии и разработке этого лекарства сравнительно малую роль.

То же сочетание отлично сработало и во многих послевоенных научных разработках, где цель работы – будь то системы ПВО, сенсоры, спутники или компьютеры – находило и формулировало правительство США. Рецепт был следующий: собрать вместе ведущих ученых, поставить им задачу, а затем сформировать внушительный спрос на новую технологию, под который подтягивался частный сектор. Примерно такой же путь привел к стремительному созданию вакцины во время пандемии COVID-19.

Подобная комбинация может стать эффективной и в перенаправлении цифровых технологий. Когда какому-то новому направлению исследований придается социальная ценность, оно может привлечь немало исследователей. А гарантированный спрос на успешные новые технологии дополнительно привлекает к разработкам частные компании. Например, правительство США могло бы предложить финансирование исследовательским командам, занятым разработкой цифровых технологий, дополняющих человека в образовании и здравоохранении, и пообещать, что в случае соответствия заявленным техническим стандартам эти технологии будут внедрены во всех государственных школах или военных госпиталях.

Поспешим подчеркнуть: мы не предлагаем традиционную «индустриальную политику», состоящую в том, что чиновники выбирают себе «любимчика», будь то компания или технология, и начинают вкладывать в него деньги. Результаты индустриальной политики в разных случаях выглядят довольно неоднозначно. Там, где она была успешна, как правило, речь шла о государственной поддержке целых отраслей, например химической, металлургической и станкостроительной промышленности в Южной Корее в 1970-е годы или металлургии в Финляндии с 1944 по 1952 год (из-за репараций в натуральной форме, которые страна должна была выплачивать Советскому Союзу).

Нет, речь не о том, чтобы выбирать любимчиков, а о том, чтобы выделить разновидности технологий, имеющие социально благотворные последствия. Например, в энергетическом секторе наш подход предлагает поддерживать все «зеленые» технологии, а не пытаться решить, какая энергия перспективнее – солнечная или ветряная (или, тем более, какая модель солнечной панели). Тот тип государственной инициативы, за который мы выступаем, строится на таком же подходе и стремится поощрять развитие любых технологий, более комплементарных к рабочим и гражданам, а не пытаться определять конкретные технологические траектории.

Защита частной жизни и право собственности на данные. Контроль за развитием технологий и его перенаправление в очень большой степени касаются ИИ, а ИИ сейчас – это в первую очередь неустанный сбор данных со всех и обо всех. В этой области стоит обсудить два предложения.

Первое – усилить защиту частной жизни пользователей. Массированный сбор данных о пользователях, их друзьях и контактах обладает множеством негативных сторон. Платформы коллекционируют эти данные, чтобы манипулировать пользователями (это ключевая часть их бизнес-модели, основанной на таргетированной рекламе). Подобные коллекции данных открывают путь к сотрудничеству платформ с государствами, желающими сунуть нос в дела своих граждан. Наконец, такой объем данных в руках владельцев нескольких крупных платформ создает серьезный дисбаланс власти как между ними и их конкурентами, так и между платформами и их пользователями.

Стоит серьезнее защищать приватность данных пользователей, для начала хотя бы не использовать их данные без прямого и открытого согласия. Однако до сих пор попытки ввести такую норму – например, предпринятые Генеральным регламентом по защите персональных данных ЕС – были не особенно успешны. Многие пользователи не осознают нарушений своего права на приватность и не беспокоятся об этом, поскольку не понимают, как можно использовать данные против них. Известные свидетельства показывают, что регуляции ГРЗПД ЕС по работе с персональными данными помешали работе небольших компаний, но совсем не повредили таким IT-гигантам, как Google, Facebook или Microsoft.

Есть и еще одна фундаментальная причина, по которой защищать персональные данные довольно сложно: платформы собирают со своих пользователей информацию не только о них самих, но и о других людях. Это может быть то, что люди косвенно сообщают о своих знакомых, или характеристики их демографической группы, которые затем используются для показа людям со схожими характеристиками однотипной таргетированной рекламы. Данных этого типа, так называемых «внешних данных», пользователи обычно попросту не замечают.

Возможно, более эффективной, чем защита персональных данных, стала бы здесь предложенная компьютерщиком Джейроном Ланье идея права собственности на данные. Право собственности могло бы одновременно и упорядочить сбор данных, и запретить крупным IT-компаниям свободно и беспорядочно использовать их для обучения ИИ. Кроме того, оно ограничило бы для IT-компаний возможность собирать огромные массивы данных из Интернета и разных публичных источников, не ставя в известность людей, к которым эти данные имеют отношение, и не получая их согласия. В конечном счете право собственности на данные могло бы даже, прямо или косвенно, подорвать бизнес-модели, основанные на цифровой рекламе.

Цель права собственности на данные кроме всего прочего в том, чтобы пользователи могли получать от своих данных доход. Однако во многих случаях данные от разных пользователей с легкостью заменяют друг друга. Например, сотни тысяч пользователей идентифицируют на картинках котиков – и на чьем именно котике обучать ИИ распознавать кошек, с точки зрения платформы неважно. В результате на переговорах с пользователями платформа оказывается в сильной позиции: даже если данные пользователей будут иметь стоимость, она сможет скупать их задешево. Присутствие «внешних данных» еще более усложняет проблему. Ланье признает эту проблему и предлагает создавать «профсоюзы данных», построенные по образцу Гильдии писателей Америки – профсоюза, представляющего интересы сценаристов фильмов, сериалов и интернет-шоу. Профсоюзы данных могли бы вести переговоры о ценах и условиях от имени всех пользователей или каких-либо их групп, не позволяя платформе применять стратегию «разделяй и властвуй» – когда, получив данные от какой-либо группы, платформа будет использовать их, чтобы сбить цену. Кроме того, профсоюзы данных смогут помешать IT-гигантам пользоваться собранными сведениями в интересах своего бизнеса, перекрывая вход на «поляну» конкурентам – примерно так, как Uber недавно использовал данные своей службы такси, чтобы добиться преимущества в доставке еды (практика обмена данными, которую недавно пытались пресечь регуляторы в Ванкувере).

Помимо этого профсоюзы данных могли бы представлять рабочую модель для профсоюзов других типов. Они могут стать мощными общественными организациями и, особенно вкупе с другими предлагаемыми нами мерами, внести свой вклад в возникновение широкого общественного движения.

Отмена Статьи 230 Закона о соблюдении моральных норм в системах коммуникации. Центральную роль в регуляции IT-индустрии играет Статья 230 Закона о соблюдении моральных норм в системах коммуникации 1996 года, защищающая интернет-платформы от судебного преследования или регуляций в связи с размещаемым на них контентом. Статья 230 гласит: «Провайдер или пользователь интерактивной компьютерной услуги не должен рассматриваться как автор или публикатор какой бы то ни было информации, предоставленной другим провайдером информационного контента». Попросту говоря, за то, что публикуется на интернет-платформах, владельцы платформ не отвечают. Эта статья защищает Facebook, YouTube и им подобных от обвинений в публикации дезинформации или хейтспича. Часто ее подкрепляют аргументы руководства платформ, ссылающегося на свою приверженность свободе слова. Так, в интервью «Фокс ньюс» от 2020 года Марк Цукерберг категорически заявил:

«Я абсолютно убежден, что не Facebook решать, правду или неправду кто-то пишет в Интернете».

В последнее время благодаря общественному давлению IT-платформы предпринимают некоторые шаги для ограничения дезинформации и радикального контента. Но вряд ли они сами будут особенно стараться по простой причине: их бизнес-модель выигрывает от публикаций спорного и сенсационного материала. Значит, здесь требуются государственные регуляции, и первая необходимая мера – отменить Статью 230 и сделать платформы ответственными за продвижение подобных материалов.

Курсив здесь не случаен. Даже если Facebook введет строжайшую цензуру, нереалистично ожидать, что удастся удалить все посты, содержащие дезинформацию или разжигание вражды. Однако вполне реалистично и справедливо потребовать, чтобы алгоритмы платформы не «раскручивали» подобные посты, активно рекомендуя их другим пользователям – именно на это и должна быть направлена отмена Статьи 230.

Стоит добавить также, что отмена Статьи 230 окажет наибольший эффект на такие платформы, как Facebook и YouTube, использующие алгоритмы продвижения контента, но не будет столь же релевантна для других платформ, например Twitter, где прямое продвижение встречается реже. Здесь стоит поэкспериментировать с различными стратегиями регуляции; например, в Twitter, возможно, имеет смысл мониторить аккаунты, имеющие большое число подписчиков.

Налог на цифровую рекламу. Но и отказа от Статьи 230 недостаточно, пока остается в неприкосновенности корень зла – бизнес-модель интернет-платформ. Мы выступаем за серьезное налогообложение цифровой рекламы для поощрения альтернативных бизнес-моделей, например основанных на подписке, вместо господствующей сейчас модели, львиную долю доходов в которой приносит индивидуализированная таргетированная цифровая реклама. Некоторые компании, такие как YouTube, уже делают (хоть и не по своей воле) некоторые шаги в этом направлении. Однако без налога на цифровую рекламу система подписки всегда будет проигрывать – она просто не настолько выгодна. Поскольку цифровая реклама – главный источник доходов от слежки за потребителями и сбора их данных, изменение бизнес-модели неминуемо повлечет за собой и изменение направления технологий.

В рекламе в целом присутствует важный элемент «гонки вооружений». Иногда случается, что реклама знакомит потребителей с новым товаром или брендом, расширяя их выбор; но гораздо чаще она просто старается изобразить свой товар более привлекательным, чем у конкурентов. Реклама Coca-Cola направлена не на то, чтобы проинформировать потребителей о бренде (едва ли в США найдется хоть один человек, не знающий, что такое Coca-Cola), а на то, чтобы убедить их купить коку вместо Pepci. Pepci в ответ на это увеличивает объем собственной рекламы. Чем более снижается стоимость рекламы или возрастает ее потенциальное воздействие, тем больше рекламы участвует в «гонке вооружений». Цифровая реклама индивидуализирована – это серьезно повышает ее воздействие и в то же время снижает стоимость рекламы для бизнеса. В результате начинается супергонка, остановить или хотя бы придержать которую можно лишь специальными ограничительными мерами.

Мы сейчас не знаем, насколько велики должны быть налоги на рекламу, чтобы оказать заметное влияние на эту мощную и фантастически выгодную бизнес-модель – но, очевидно, скромными суммами здесь не обойдешься. Напомним, что цель этого налогообложения – не поднять доходы государства и не причинить рекламному бизнесу мелкие неприятности, а изменить бизнес-модель онлайн-платформ. В любом случае, для установления верного размера налога, скорее всего, потребуется время и эксперименты.

Безусловно, дезинформация и манипуляции присутствуют не только в Интернете, но и, например, на «Фокс ньюс». Но, хоть и есть причины распространить рекламный налог и на телевидение, у него имеется принципиальное отличие от онлайн-платформ: телеканалы не имеют доступа к технологии, позволяющей создавать индивидуализированную цифровую рекламу, не собирают ради этого огромные массивы данных о телезрителях и не пользуются ими.

Другие полезные меры

Политические решения, не направленные напрямую на перенаправление технологий, меньше подходят для нашей задачи, но тоже заслуживают рассмотрения – особенно те из них, что направлены против неравенства и излишнего политического влияния крупных компаний и их боссов.

Налог на богатство. В последние лет десять или около того в фокус общественного внимания попала идея «налога на богатство», выплачиваемого теми, чье состояние превышает определенную установленную сумму. Еще в 1989 году во Франции президент Миттеран ввел налог на уровень богатства выше 1,3 млн евро, а в 2017 году президент Макрон сузил охват налога. В США взимать особый налог с богачей предлагали кандидаты в президенты от Демократической партии Берни Сандерс и Элизабет Уоррен. План Сандерса состоял в том, чтобы взимать налог в 2 % от общей суммы с домохозяйств, чье состояние превышает 32 млн долларов, и постепенно его повышать вплоть до 8 % для тех, чье состояние превышает 10 млрд долларов. А последнее предложение Уоррен – налог на богатство в размере 2 % на домохозяйства с состоянием выше 50 млн долларов и в размере 3 % – для тех, чье богатство превышает 1 млрд долларов. Учитывая количество огромных состояний, заработанных за последние несколько десятилетий, и необходимость дополнительных поступлений в государственную казну для укрепления социальных гарантий и других важных инвестиций (об этом поговорим далее), продуманная система налогов на богатство может принести государству значительный и ценный доход.

Хотя налоги на богатство не связаны напрямую с направлением развития технологий, снизить разрыв между богатыми и бедными, характерный сейчас для многих развитых стран, будет полезно в любом случае. Например, налог на богатство в 3 % от общей суммы со временем значительно подъест фантастические состояния таких IT-магнатов, как Джефф Безос, Билл Гейтс или Марк Цукерберг. Правда, остается важный вопрос: вместе с богатством уменьшится ли их сила убеждения? Это будет зависеть от целого комплекса социальных перемен; просто отобрать у богача немного денег для этого недостаточно.

Верно и то, что налог на богатство достаточно трудно вычислить, и введение таких налогов многократно умножит трюки, направленные на сокрытие своих средств – в разного рода трестах и иными сложными способами, в том числе за рубежом. Это означает, что налоги на личное богатство следует сочетать с налогами на корпоративный доход, налагаемыми непосредственно на прибыль компании, определить и вычислить которую намного легче. Введение налога на богатство необходимо сопровождать по меньшей мере тесным сотрудничеством с иностранными налоговыми органами, внимательным изучением офшорных зон и совместными усилиями по закрытию лазеек. Важно и то, что любой налог на богатство можно взимать лишь во вполне демократической обстановке, в строгом соответствии с конституцией, чтобы не давать поводов для беспокойства, что эта инициатива будет использована для экспроприации определенных групп предпринимателей.

Учитывая все сказанное, мы полагаем, что налог на богатство, если сочетать его с серьезными усилиями по закрытию налоговых лазеек и по изменениям в бухгалтерском учете, может иметь свои плюсы; однако в целом мы ищем более системные решения.

Перераспределение и укрепление социальных гарантий. США необходимо улучшить систему социальных гарантий, необходимо иное и лучшее перераспределение доходов. Множество данных свидетельствует о том, что система социальной защиты в США и Великобритании в последнее время «просела», что это вносит свой вклад в бедность и препятствует социальной мобильности. В наше время социальная мобильность в США намного ниже, чем в западноевропейских странах.

Например, в Дании в течение одного поколения сглаживаются 85 % различий в доходах между семьями: дети бедных родителей здесь, как правило, становятся богаче. В Соединенных Штатах тот же показатель составляет лишь около 50 %. Соцзащита и школы в депрессивных регионах превратились в зоны бедствия, требующие немедленных действий. Эти действия необходимо подкрепить более широкими мерами по перераспределению национального дохода.

Хотя перераспределение дохода и укрепление «социалки» сами по себе не повлияют на направление технологий и не лишат власти крупные IT-компании, они могут стать эффективным инструментом в борьбе с неравенством, преследующим США и другие развитые страны.

Заслуживает обсуждения одно конкретное предложение, выдвинутое Эндрю Янгом во время праймериз Демократической партии в 2020 году, – безусловный базовый доход. ББД – постоянные фиксированные выплаты каждому взрослому человеку – в последнее время популярен в некоторых левых кругах, среди экономистов либертарианского толка вроде Милтона Фридмана и Чарльза Мюррея, а также среди IT-миллиардеров: так, за безусловный базовый доход выступает владелец Amazon Джефф Безос. Поддержка этой идеи отчасти связана с очевидной неадекватностью системы соцзащиты во многих странах, в том числе и в США. В то же время поддерживает и пропагандирует ее нарратив о том, что, мол, роботы и ИИ скоро займут все рабочие места и обеспечат нам будущее, в котором не придется трудиться. Поэтому, продолжает этот нарратив, необходим безусловный базовый доход: людям, которые не смогут работать, нужно же на что-то жить! (И хорошо бы избежать народного бунта, которого побаиваются некоторые IT-миллиардеры.)

Однако ББД не идеален для целей социальной защиты, поскольку перенаправляет ресурсы не к тем, кто в них нуждается, а ко всем подряд. Программы, сформировавшие облик социальных государств XX века, строились на иных принципах: в них социальная помощь, в том числе траты на здравоохранение и личные субсидии, была целевой и направлялась именно туда, где в ней имелась нужда. Из-за отсутствия таргетирования ББД стоит дороже и действует не так эффективно, как альтернативные предложения.

Кроме того, едва ли это верный способ решения наших нынешних проблем, особенно если сравнить его с мерами по сохранению занятости и поиску новых возможностей для работников. Значительный массив данных свидетельствует о том, что человек более удовлетворен жизнью и лучше взаимодействует со своим сообществом, когда чувствует, что привносит в общество некий ценный вклад. Исследования показывают, что работающие люди не только сообщают о лучшем психологическом самочувствии сравнительно с теми, кто получает пособия по безработице, но и готовы отказываться даже от довольно значительных сумм, лишь бы не бросать работу и не переходить исключительно на пособие.

Более фундаментальная проблема ББД связана не с психологической пользой работы, а с тем, что это предложение транслирует и пропагандирует неверный нарратив о проблемах современного мира. Сама идея ББД естественным образом склоняет к ложным и контрпродуктивным интерпретациям нашего нынешнего положения. Она предполагает, что мы неостановимо движемся к миру, где для большинства людей не найдется работы, к миру растущего неравенства между архитекторами все более и более сложных цифровых технологий и всем остальным человечеством и что как-то смягчить эту ситуацию можно лишь масштабным перераспределением доходов. Иногда ББД даже оправдывают так: это единственный способ подавить растущее недовольство населения. Мы не устаем подчеркивать, что такой взгляд совершенно ложен. Мы движемся в сторону растущего неравенства не по воле злокозненного рока, а потому, что люди во власти, имеющие возможность выбирать направление развития технологий, принимают неверные решения. Да, перед нами фундаментальные проблемы, которые надо решать – именно решать, а не покоряться судьбе.

В сущности, сторонники ББД полностью соглашаются с видением большого бизнеса и технократической элиты: есть, мол, просвещенные и талантливые люди, благородно готовые финансировать всех остальных. Такой подход умиротворяет остальное население, но и расширяет и углубляет пропасть между этими двумя «сословиями». Иначе говоря, вместо того чтобы бороться с формированием нового сословного общества, сторонники ББД принимают это искусственное деление как данность.

О чем все это говорит нам? О том, что обществу не нужно искать причудливые механизмы перераспределения благ – ему нужно укреплять существующую социальную систему и, главное, сочетать это с созданием осмысленных и хорошо оплачиваемых рабочих мест для всех демографических групп. И это возвращает нас к перенаправлению развития технологий.

Образование. Любимый способ борьбы с неравенством у большинства политиков и экономистов – больше вкладывать в образование. В этом расхожем мнении в самом деле есть мудрость: именно в школе человек получает важнейшие навыки, которые понадобятся ему для работы, именно школа внушает молодежи ключевые ценности общества. Правда и то, что во многих странах государственные школы, особенно для учащихся из семей невысокого достатка, оставляют желать лучшего. Кроме того, как мы уже видели, школа – одно из тех мест, где можно наиболее плодотворно применять ИИ, где в сотрудничестве с человеком он способен серьезно повышать успеваемость учеников и создавать новые значимые рабочие места. Верно и то, что некоторые элементы образовательной системы США, в первую очередь двухгодичные колледжи и профессионально-технические школы, нуждаются в серьезной перестройке – прежде всего, обучение в них должно сосредоточиться на навыках, которые не утратят актуальность в ближайшем будущем.

Хотя образование само по себе едва ли изменит траекторию развития технологий или придаст второе дыхание рабочему движению, вложения в государственное образование, несомненно, принесут пользу части социально уязвимых граждан из числа тех, что не могут себе позволить выбирать школу для ребенка.

Серьезные вложения в образование помогут обществу выпускать больше дипломированных инженеров и программистов, благодаря своим знаниям способных устроиться на хорошо оплачиваемую работу (однако стоит учитывать, что потребность компаний в инженерах и программистах не безгранична). Кроме того, образование оказывает косвенный благотворный эффект, способный помочь и всем остальным. Там, где становится больше инженеров и программистов, может вырасти потребность и в других профессиях, не требующих столь высокой классификации, отчего выиграют и менее образованные работники – пусть не они получали хорошее образование и вожделенные места программистов и инженеров достались не им. Словом, это вариант хорошо знакомого нам «прицепного вагона». Да, он может сработать так, как мы рассчитываем; но сработает ли – и в какой степени, – зависит от сути используемых технологий и от того, обладают ли трудящиеся хоть какой-то властью. Следовательно, этот косвенный эффект образования значительно возрастет, если будет сопровождаться перенаправлением развития технологий (не все места, где могли бы трудиться неквалифицированные рабочие, займет автоматика) и если существующие институции позволят даже неквалифицированным рабочим выдвигать условия и вести переговоры о достойной заработной плате.

Наконец, стоит предостеречь против идеи, что технологии в любом случае будут развиваться своим путем и единственное, что тут может сделать общество, – противостоять негативным эффектам прогресса, давая детям хорошее образование. Ни направление прогресса, ни рост неравенства, ни объем деления прибыли между капиталом и трудом – не какие-то неизбежные данности; все это выбор общества. Едва мы свыкнемся с этой мыслью, идея позволить прогрессу мчаться на всех парах туда, куда влечет его горстка людей во главе могущественных корпораций, а самим изо всех сил стараться бежать с ним наравне перестанет быть для нас привлекательной. Нет, мы можем и должны направлять развитие технологий туда, где они будут наилучшим образом дополнять человеческие навыки; и наше образование, разумеется, должно ориентироваться на развитие этих навыков, а не на то, чтобы «догнать и перегнать ИИ».

Минимальные зарплаты. Минимальная зарплата – полезный экономический инструмент в странах, где, как в США и Великобритании, низкооплачиваемый труд является постоянной проблемой. Прежде многие экономисты не одобряли минимальных зарплат из опасения, что мера провоцирует безработицу; мол, необходимость больше платить работникам вынуждает фирмы вообще отказываться от найма. Но в последнее время мнение сообщества экономистов изменилось: данные по многим западным рынкам труда демонстрируют, что минимальные зарплаты умеренного уровня не дают заметного снижения занятости. В США текущая федеральная минимальная зарплата составляет 7,25 доллара в час – очень мало, особенно для городских жителей. Многие штаты и города устанавливают собственные минимальные зарплаты, выше федеральной. Например, в штате Массачусетс минимальная зарплата для работника, не получающего чаевых, сейчас составляет 14,25 доллара.

Известные данные показывают также, что минимальная зарплата сокращает неравенство, поскольку повышает оплату труда работников в нижнем зарплатном секторе. Умеренное повышение федеральной минимальной зарплаты в Соединенных Штатах (например, в соответствии с предложениями повышать ее постепенно, вплоть до 15 долларов в час) и схожие меры в других западных странах будут полезны для общества, и мы их поддерживаем.

Однако подъем минимальной заработной платы не решает наши проблемы. Начать с того, что минимальная зарплата оказывает наибольшее влияние на самый малооплачиваемый сегмент рабочей силы, в то время как снижение неравенства в целом требует более справедливого распределения доходов в масштабах всего общества. Далее, минимальная зарплата не играет особой роли в сопротивлении избыточной власти большого бизнеса и рынков труда.

Но важнее всего то, что, если направление развития технологий останется перекошенным в сторону автоматизации, повышение минимальной зарплаты окажется медвежьей услугой. Как показала пандемия COVID, когда на местах с относительно низкой зарплатой, например в гостиничном бизнесе или в сфере услуг, не хватает людей, для компаний это порождает неодолимый соблазн заменить их автоматами. Так что в век автоматизации повышение минимальной зарплаты может иметь самые неожиданные последствия – если только не будет сопровождаться перенаправлением развития технологий.

Поэтому мы полагаем, что повышение минимальной зарплаты разумнее всего проводить в комплексе мероприятий, перенаправляющих технологии прочь от автоматизации. Если технологии повернутся лицом к рабочим, у бизнеса, столкнувшегося с повышением минимальной зарплаты, исчезнет искушение заменить дорогостоящих людей машинами. При таком сценарии, узнав о повышении минимальной зарплаты, предприниматели, возможно, предпочтут вложиться в предельную продуктивность работников, например в их обучение или вспомогательные технологии. Это возвращает нас к прежнему выводу: важнее всего изменить направление технологий и заставить корпорации увидеть в работниках важный ресурс. Если удастся этого добиться, повышение минимальных зарплат станет эффективнее и уже не приведет к нежелательным последствиям.

Реформа научной сферы. Наконец, последнее, но не менее важное: нам необходима реформа научной сферы. Развитие технологий зависит от видения, видение черпает силу в социальной власти, а социальная власть – это в первую очередь сила убеждения, способность убедить в правильности определенного пути как широкую публику, так и лиц, принимающих решения. Именно научные круги играют важнейшую роль в культивации и проявлениях власти этого типа: не что иное, как университеты формируют мировоззрения, взгляды, интересы, навыки десятков тысяч талантливых молодых людей, которым предстоит работать в сфере высоких технологий. Кроме того, видные ученые нередко сотрудничают с ведущими IT-фирмами, а также прямо влияют на общественное мнение. Бо́льшая независимость научного сообщества определенно пойдет нам на пользу. В последние четыре десятилетия ученые в Соединенных Штатах и в других странах начали терять свою независимость; причина этого – обильное корпоративное финансирование. Например, многие специалисты в областях компьютерных наук, машиностроения, статистики, экономики и физики, а также, разумеется, преподаватели бизнес-школ в ведущих университетах получают гранты от IT-компаний или становятся у них консультантами.

Мы полагаем, что в подобных денежных отношениях необходима большая прозрачность и, возможно, некоторое их ограничение ради восстановления независимости и автономии научного мира. Увеличение государственных инвестиций в теоретические исследования также подорвет зависимость ученых от корпоративных спонсоров. Тем не менее очевидно, что сама по себе реформа научной сферы не изменит направление развития технологий – и тоже должна рассматриваться как дополнительный рычаг.

Будущее технологий не предопределено

Осуществить реформы, план которых мы здесь набросали, – нелегкая задача. В наше время крупные корпорации обладают большей властью и влиянием, чем, пожалуй, когда-либо за последние 100 лет. Несмотря на скандалы вокруг IT-воротил, они по-прежнему пользуются авторитетом и влиянием; люди редко ставят под вопрос то будущее технологий – тот тип «прогресса», – который эти современные титаны навязывают всему остальному обществу. А социального движения, способного перенаправить развитие технологий прочь от автоматизации и слежки, нет еще и на горизонте – его только предстоит создать.

Тем не менее мы полагаем, что будущее технологий не предопределено.

В конце 1980-х годов будущее для зараженных ВИЧ-инфекцией выглядело очень мрачным. Слишком многие видели в них не невинных жертв смертельной болезни, а людей, которые сами навлекли на себя беду. У них не было ни сильных организаций, ни политиков, выступавших за их интересы. СПИД тысячами косил людей по всему миру, однако исследования почти не велись и никто не спешил создавать вакцину от этого вируса.

Но прошло 10 лет – и все переменилось.

Первым пришел новый нарратив: рассказы о беде десятков тысяч невинных людей, гибнущих от страшной болезни. Застрельщиками стали всего несколько человек – среди них писатель, сценарист и режиссер Ларри Крамер, а также писатель Эдмунд Уайт. Скоро к ним присоединились журналисты и другие медийные личности. Фильм «Филадельфия», вышедший в 1993 году, стал одним из первых изображений на большом экране судьбы ВИЧ-позитивных американских геев; он произвел большое впечатление на публику. За ним эту тему подхватили телесериалы.

Вместе со сменой нарратива ВИЧ-активисты и борцы за права геев начали создавать свои организации. Одним из их требований был более активный поиск лекарств и вакцин от ВИЧ. Поначалу они встретили сопротивление и политиков, и некоторых ведущих ученых. Но организация себя оправдала: скоро и политический, и медицинский истеблишмент встал на их сторону, и финансирование исследований ВИЧ потекло рекой.

Сочетание денег и социального давления изменило направление медицинских исследований; и к концу 1990-х годов появились новые лекарства, замедляющие течение связанных со СПИДом инфекций, а также экспериментальные виды терапии: лечение стволовыми клетками, иммунотерапия, метод редактирования генома. К началу 2010-х годов больным уже был доступен коктейль лекарств, сдерживающих распространение болезни и обеспечивающих большинству зараженных более или менее нормальную жизнь. А в наше время проходят клинические испытания несколько вакцин от ВИЧ.

То, что казалось невозможным, стало реальностью: так произошло и с лечением ВИЧ-СПИДа, и с возобновляемыми источниками энергии. Едва изменился нарратив и люди начали организовываться – общественное давление вкупе с финансовыми вливаниями изменило направление развития технологий.

С будущим цифровых технологий может произойти то же самое.