В рождественской проповеди 2015 года папа римский Франциск призвал нас к поведению «умеренному, то есть простому, уравновешенному; умению улавливать главное и жить им», к стилю жизни, «полному милосердия», способному противостоять «культуре равнодушия». Чтобы описать эту культуру, он использовал слово, вокруг которого мы с вами плавали до сих пор: мы живем, по словам папы, в обществе «иллюзий и нарциссизма». Авторитетным тоном он озвучил термин из клинической сферы, чтобы выразить более общую мысль. Так случается со всеми магнетическими словами – и тем выразительнее они становятся.

Расширение значения слова «нарциссизм» началось в середине семидесятых годов, когда американский социолог Кристофер Лэш (спустя два года после того, как журналист Том Вулф назвал этот период «десятилетием “я”» – The Me Decade) выпустил бестселлер под названием «Культура нарциссизма». В то время селфи еще не было, но Лэш догадался, что «люди общаются с другими так, как будто их собственные действия записываются и передаются в режиме реального времени невидимой аудитории или записи откладывают, чтобы внимательно рассмотреть позднее». Тема невидимой аудитории появляется в одной из самых сложных из используемых сегодня диагностических систем: процедуре оценки Шедлера – Вестена (Shedler – Westen Assessment Procedure – SWAP-200), которая предлагает клиницисту список критериев, помогающих классифицировать личность пациента. Один из критериев, относящихся к описанию нарциссического стиля, гласит: «Пациент склонен относиться к другим как к аудитории, которая должна подтверждать его важность, ум, красоту». В других критериях SWAP-200 приводятся опасения такого пациента, например: «склонен ощущать несоответствие, считать себя ниже других или неудачником» или «склонен испытывать стыд или смущение».

Соединяя психоаналитические концепции с определенным левым традиционализмом, провозглашающим ценность сообщества, семьи и самодисциплины, Лэш пишет эссе о последствиях социального развития, которое обнажает нарциссические черты, присущие каждому из нас. Его идея состоит в том, что корни нарциссизма нельзя проследить, опираясь только на историю развития человека в семье (нейробиологический аспект в то время еще не рассматривался), они должны исследоваться в расширенном социальном контексте. Далее следует список нарциссических недостатков, основная часть которых лежит в плоскости «гедонизм – эгоизм». Вероятно, те же недостатки беспокоят и папу Франциска, и они же озвучены в интервью одним из психологов: упрощение личных отношений, низкий уровень самосознания, чрезмерная снисходительность к себе, побег от эмоциональной зависимости, неспособность к благодарности, страх старости. Лэш – и вообще все авторы, прибегающие к концепции социального нарциссизма, чтобы высказать (иногда искренне, иногда моралистически) свои опасения за нашу эпоху, – пренебрегает эмоциональной болезненностью уязвимого нарцисса и здоровыми проявлениями нарциссизма, такими как забота о себе и поиск возможностей для самореализации. Зато он очень точно улавливает «полноту пустоты», охватывающей человека, который заботится только о собственном успехе и имидже.

Спустя сорок лет мы испытываем те же опасения, однако они усилились. Просто откройте Instagram, Facebook[47], TikTok или (если вы все еще делаете это) включите телевизор. Разумеется, чтобы узнать новости – мрачную криминальную хронику или светские сплетни, правдивые или фейковые, – а еще (и я имел в виду именно это) чтобы убедиться в нарциссическом содержании большинства так называемых развлечений: показных, тщеславных, фальшивых, самовозвеличивающих. Так неужели ситуация ухудшилась необратимо? До той точки, что сегодня книга Лэша называлась бы «Культура психопатии»? Когда совсем молодые люди убивают без мотива, а потом заявляют, что жертва была «слишком счастлива», или спокойно делают селфи с друзьями, или идут домой спать как ни в чем не бывало, это единичные случаи патологии или отражение нашего времени в кривом зеркале? И не пора ли нам оплакивать старый добрый социальный нарциссизм, каким в первые десятилетия прошлого века его описал Гадда в смешных и безжалостных портретах миланского высшего общества: «Тем, кому достался нарциссический темперамент (их ошибочно считают дружелюбными и даже хвалят за это), плевать на общество, они изворотливы, все, что они делают, продиктовано алчностью и чистым эгоизмом. Но при этом им “нужны” другие <…>. Люди для них что-то вроде психического зеркала, если они их и любят, то только за то, что это зеркало им льстит».

К вопросу о зеркалах: современный польский художник Павел Кучинский изобразил знаменитого Нарцисса Караваджо склонившимся не над источником в населенном нимфами лесу, а над экраном гигантского смартфона, и это очень точный образ глобального социального нарциссизма. Здесь же вспомним, что Зигмунт Бауман в снискавшем большой успех определении назвал наше общество текучим, тем самым (не знаю, намеренно ли) подчеркнув важнейшую деталь мифа о Нарциссе.

Если характеризовать социальный нарциссизм, по которому мы сейчас проплываем, максимально кратко, я бы сказал, что он включает три вида активности: политические мистификации, телесные мистификации и мистификации отношений.

Политическая мистификация служит для отрицания сложности. Я отношу к ней все явления гипертрофии идентичности, которые имеют политические последствия в условиях конфликта между группой принадлежности и «другими» и выражаются в известных явлениях, таких как убежденность в превосходстве одних над другими, расизме, мизогинии и так далее. Это нарциссическое движение проходит через идеализацию влиятельных и авторитарных лидеров и обесценивание групп людей, считающихся низшими или слабыми; на последних нарцисс проецирует собственные уязвимость и страхи, стараясь идентифицировать себя с идеализированным сильным родителем, способным упростить все, что сложно понять, и положить конец всем бедам, творящимся вокруг нас. В 1921 году, на краю национал-социалистической пропасти, Фрейд пишет «Психологию масс и анализ человеческого Я», где с горечью размышляет о коллективной психике и ее потребности в авторитарных лидерах. Он предполагает, что человеческие массы с преобладанием «аффективности и бессознательной душевной сферы»[48] и склонности к самообману проецируют на вождя свой Я-идеал. Таким образом, Я-идеал вождя становится Я-идеалом каждого: и в этом отношении массы к вождю есть что-то почти эротическое, потому что «какой силе можно приписать это действие, кроме эроса, объединяющего все в мире?» Сосредоточиться на различиях куда надежнее, чем признать сходство: разделение (буквально на черное и белое) все упрощает, а сближение усложняет.

Телесная мистификация служит для отрицания бренности. Здесь показательны применение пластической хирургии, одержимость своей физической формой, погоня за худобой или мускулатурой (в дополнение покрытой татуировками), появление в наших кварталах все новых и новых студий маникюра, предлагающих привести в порядок часть себя, когда иметь дело с целым сложно. До наступления двухтысячных в США мало кто прибегал к отбеливанию зубов, но за последние двадцать лет, благодаря навязчивой рекламе со знаменитостями, белоснежные зубы стали социальной обязанностью. Согласно статистике, в 2017 году сорок пять миллионов американцев (14 % населения) прибегли к профессиональному отбеливанию зубов. Перечень услуг пластической хирургии и вовсе бесконечен: от коррекции разреза глаз в Корее до ягодичных имплантов в Бразилии. Глобальная эпидемия ретуши позволяет нам примириться с тем, что́ мы в себе считаем непрезентабельным.

Мистификация отношений служит для отрицания зависимости. Большая часть общения, в том числе в семье, сегодня проходит в виртуальном пространстве. Даже голос, всегда бывший самой плотью отношений, теперь оцифрован и переведен в формат коротких текстовых сообщений. Телефонные звонки уступили место более гибкому WhatsApp: конечно, в нем можно ощутить драгоценность формы письма, но все же будем надеяться, что мы не забудем голоса наших друзей. Возможно, зависимость от девайсов более управляема и, следовательно, терпима, чем зависимость от человека. Но это не мешает виртуальным отношениям усложняться нарциссически, например в виде феномена гостинга (англ. ghost – «призрак»), который заключается в том, что человек становится призраком, внезапно исчезает, перестает отвечать на сообщения и электронные письма без объяснения причин. У этого феномена есть разновидности: зомбинг (внезапное возвращение собеседника, который может отправить вам милое сообщение как ни в чем не бывало, даже после нескольких месяцев молчания) и орбитинг (тонкая манипуляция в онлайн-общении, при которой человек то появляется, то исчезает снова, словно вращаясь вокруг собеседника). Ничего нового, очередная форма эмоционального микроабьюза. И хотя такие проявления насилия кажутся менее реальными, менее физическими и, возможно, менее болезненными, давайте не будем забывать, что тревожные переживания этого типа могут начаться уже в раннем подростковом возрасте.

На большом экране с картины Кучинского отражается нарциссический изгиб нашего времени: миллионы селфи, в погоне за которыми люди иногда бывают столь безрассудны, что дело заканчивается несчастными случаями со смертельным исходом, которым даже придумали название – селфицид. Вот цитата с первых страниц «Появлений» Андреа Джентиле:

Вечером 30 июня 2017 года в Харькове 24-летняя Даша Медведева едет на своем BMW. Ее подруга, 16-летняя София Магерко, снимает их поездку на смартфон. Идет прямой эфир в Instagram. Подруги распивают алкоголь, кричат, шутят. Крик «Привет, мальчики!» в камеру. Даша показывает жест «виктория» указательными и средними пальцами обеих рук. Она то и дело поднимает обе руки, изображает танец. Зрителю кажется, что машина стоит, но Даша все же берется за руль левой рукой на несколько секунд и смотрит на дорогу. Затем снова переводит взгляд в камеру, и София перемещает объектив на нее. Снова жест «виктория». Еще глоток. Крики. Грохот сильнейшего удара. Темнота. Тишина.

Религия селфи предполагает не «я вижу себя, следовательно, я существую», а «меня увидят, следовательно, я существую». Трагедия селфи не в том, что человек фотографирует себя, старается, порой до смешного, снять красивый автопортрет, а в том, что он рисуется на камеру и гримируется ради того, чтобы размножить тысячу себя и собрать большую аудиторию в соцсетях. Потребность в признании у многих подобна голоду. И это голод не по тому, чтобы смотреть на себя, а по тому, чтобы на тебя смотрели тысячи глаз. За любым нарциссическим явлением всегда стоит надежда быть замеченным, возможно ради того, чтобы стать любимым. Это верно как для общества в целом, так и для семьи.

Проведенное лет десять назад исследование, спонсорами которого выступили Национальные институты здравоохранения США, показало, что признаки нарциссического расстройства личности в возрастной группе от 20 до 29 лет встречаются в три раза чаще, чем в группе старше 65 лет. В эссе «Эпидемия нарциссизма» психологи Джин Твендж и Кейт Кэмпбелл пишут о том, что, по результатам исследований, проводившихся среди американских студентов с 1980 года по наши дни, количество набираемых молодежью баллов по «Нарциссическому опроснику личности» уверенно растет. И если исследование Лэша кажется несколько импрессионистским, результаты работы Твендж и Кэмпбелл, учитывающей данные о стиле воспитания студентов, их жизни в социальных сетях, использовании ими смартфонов, представляются более точными. Несмотря на то, что все мы связаны глобальной сетью, несомненно, что перспектива первого лица единственного числа – «я-режим» – взяла верх над перспективой множественного числа – «мы-режимом». Однако и в этом случае необходимо отбросить обобщения. Существуют и исследования, рассказывающие о сочувствии, щедрости, гражданской ответственности и экологической осведомленности многих миллениалов.

Даже если мы склонны к ностальгии, возвращаться назад, особенно после пандемии Covid-19, сложно. Само представление о личности, с которой мы выросли в прошлом веке, вероятно, будет меняться. Наша задача (и мы, специалисты в области ментального здравоохранения, в этом вопросе должны идти в первых рядах) – это искать способы (и в психологии, и в отношениях) жить в новом мире и его параллельных реальностях. Учитывая, что существует значительная разница между нарциссизмом человека и его социокультурного стереотипа. Клинические сеансы это подтверждают, и это одна из причин, по которым я продолжаю любить свою работу. Даже в период чрезвычайной ситуации в обществе терапевтическое понимание должно быть ориентировано на личную историю – конечно, без пренебрежения историей коллективной, в рамках которой развивается личная. Под нарциссической броней всегда скрывается человек, которому нужно быть услышанным. И если мы ограничимся ворчанием о вреде жизни в интернете и культуре нарциссизма, это не поможет ни нам, ни тем более ему.

Пандемия многому нас научила в этом смысле. Онлайн-жизнь, которую мы так часто проклинаем и которой в значительной степени обязаны всплеском нарциссизма, затронувшим и нас тоже, на этот раз спасла нас. Именно она сделала возможными непрерывность наших отношений и терапии. Принесенная на крыльях летучих мышей неожиданная встреча с нашей уязвимостью заставила нас поместить свой нарциссизм под увеличительное стекло. Возможно, именно поэтому, сам того не осознавая, я посвятил много дней локдауна написанию этой книги. Под этим увеличительным стеклом каждый из нас видел свое, в том числе и потому, что вещей, которые следовало увидеть, было больше одной. Ни одно видение не лучше другого – первое положение антинарциссизма, говорящее о сложности, о том, что никто не уникален, все мы части единого целого. Мы коснулись рукой границы своего всемогущества, нас отбросило к ним (наши неуязвимые тела, смерть которых далека), как уже случалось ранее. Фрейд назвал бы это великим оскорблением самолюбия человечества, таким же, какое нанесли Коперник, доказав, что Земля не является центром Вселенной, Дарвин, отвергнув уникальность происхождения нашего вида, и, разумеется, психоаналитики, доказав, что мы не хозяева в своем же доме. Наши карантины, закрытие границ, страх заражения (вплоть до пугающих последствий заточения в домашнем нарциссизме), отрицание заражения (вплоть до негативных последствий безответственного нарциссизма), забота и выслушивание – все это составляющие опыта сосуществования, который мы испытали на себе, когда подверглись испытаниям пандемии. Вплоть до самого тяжелого – первого, что застало нас врасплох: личной и коллективной горечи утраты и залечивания шрамов от нее. Мы поняли, что не являемся изолированной системой. Ни как отдельные люди, ни как пара, ни как семья, ни как страна.

Я не питаю иллюзий и не стремлюсь к совершенству. Иммануил Кант учил нас, что «из того кривого дерева, из которого сделан человек, нельзя смастерить ничего прямого». Исайя Берлин прочел эту фразу так: «Мы можем делать только то, что можем; но это мы должны делать, невзирая на трудности». А значит, красота дерева заключается в том, что оно – дерево. И если дерево не обстрогали, прямым оно быть не может.