– Вы нуждаетесь в отдыхе, инспектор, вот что я вам скажу. Чуть-чуть расслабиться вам надо. – Старший констебль натянул на себя плащ. – Стыдно так себя изнурять. Никогда это не приводило ни к чему. Кроме смерти, конечно. Сегодня у нас пятница, и готов поклясться, вы за неделю ни разу не выспались и не поели по-человечески. Позор, да и только! Не принимайте вы это так близко к сердцу. Преступники как сбегали, так и будут сбегать.

– Только не от меня.

– Значит, вы переутомились, вот все, что я могу сказать. Очень переутомились. Ошибаться может каждый. И вообще, кто мог предвидеть, что дверь в спальне окажется дверью на пожарную лестницу?

– Я должен был осмотреть шкафы.

– Ну знаете, дорогой мой…

– Первый я видел, он открывался наружу. К тому времени как он открыл второй, он меня заговорил так, что.

– Я уже сказал: вы утратили чувство реальности. Если хоть ненадолго не отвлечетесь, вам повсюду начнут мерещиться шкафы. И вы будете, как выражается ваш сержант Вильямс, «терять свою квалификацию». Сейчас поедем ко мне домой обедать. И никаких «но»! Это всего двадцать миль отсюда.

– Но за это время что-нибудь может…

– Телефон у меня есть. Эрика велела вас привезти. Наказала специально для вас купить мороженое. Оказывается, вы любите мороженое? Она собирается вам что-то показать.

– Щенков? – с улыбкой спросил Грант.

– Возможно. Мне кажется, они у нас не переводятся круглый год. А вот вам и прекрасный заместитель. Добрый вечер, сержант.

– Добрый вечер, сэр, – ответил Вильямс, весь розовый от только что выпитого чая.

– Я увожу инспектора к себе обедать.

– Очень этому рад, сэр. Инспектору будет полезно хоть разок поесть по-настоящему.

– Вот мой телефон, если понадобится.

Грант не мог не улыбнуться: такому напору позавидовал бы любой полководец. Он и вправду предельно устал. Неделя была сплошной цепью неудач. Сидеть в ресторане гостиницы рядом с туристами и отдыхающими – сейчас для него было все равно что оказаться вдруг в иной, беззаботной жизни, когда-то знакомой и ему, но теперь полузабытой. Он машинально стал приводить в порядок стол, перефразируя одно из изречений сержанта Вильямса: «Как детектив я прекрасный труженик».

– Спасибо. С удовольствием пообедаю у вас. Мило, что мисс Эрика вспомнила обо мне. – Он потянулся за шляпой.

– Она о вас очень высокого мнения, моя Эрика. Как правило, ее трудно чем-нибудь поразить. Но вы для нее – человек очень значительный.

– Боюсь, у меня довольно сильный соперник.

– Ах да. Скачки, разумеется. Я мало что понимаю в воспитании, Грант, – продолжал Баргойн, пока они направлялись к машине. – Эрика у меня единственная. Ее мать умерла при родах, и я растил ее скорее как своего товарища, чем как девочку. Мы с ее старой нянькой всегда спорили на этот счет. Няня наша – сторонница старого воспитания, со всеми его что «принято» и что «не принято». Потом Эрика пошла в школу. Образование только и нужно для того, чтобы человек научился ладить с людьми. Найти свою нишу в обществе. Ей очень там не нравилось, но она все стерпела. Молодец она у меня!

– Она прелестный ребенок, – вполне искренне сказал Грант, откликаясь на оправдывающийся тон полковника и его озабоченный вид.

– В том-то и дело, Грант, в том-то все и дело! Она уже не ребенок. Она должна бы начать бывать в обществе, ходить на танцы. Пожить у теток в городе, общаться с молодыми людьми. Но она не хочет. Живет дома и носится повсюду одна. Не интересуется ни тряпками, ни прочими вещами, как полагалось бы в ее годы. Ей ведь уже семнадцать. Меня это очень беспокоит. Катает повсюду на своем драндулете. Я почти никогда не знаю, где она. Не то что не говорит, если спрошу. Она очень правдивая девочка. Но меня все это тревожит.

– Не думаю, что вам стоит за нее тревожиться, сэр. Она найдет свою дорогу, вот увидите. Редко встретишь девушку ее возраста, более уверенную в том, что ей надо, чем она.

– Гм! Да уж своего она всегда добивается. Сегодня с нами обедает Джордж. Джордж Меир. Двоюродный брат покойной жены, может, вы знаете его? Психиатр. Его имя широко известно, но я никогда с ним не встречался. Это все Эрика. Она возобновила с ним родственную связь. Он милый человек, хотя немного зануда. Я и половины не понимаю из того, о чем он толкует. Нервные реакции и все прочее. Но Эрика вроде бы во всем этом соображает. Вообще-то он симпатичный – Джордж! Приятный человек!

Сэр Джордж действительно оказался приятным человеком. Гранту он сразу понравился. Заметив его довольно близко посаженные глаза и длинное лицо, он решил, что, вероятно, у сэра Джорджа должно быть много душевных положительных качеств, для того чтобы Эрика могла забыть о своих предубеждениях по поводу нежелательных особенностей его внешности. Он оказался хорошим собеседником – без излишней наигранности и подчеркнутой сосредоточенности на своей профессии, столь свойственной медицинским светилам с Уимпол-стрит. Достаточно сказать, что он сумел повести разговор о неудаче Гранта таким образом, что у того не возникло желания его стукнуть. Более того, Грант почувствовал, что разговор с ним приносит ему облегчение: Джордж был способен его понять. Перед ним был человек, для которого нервные срывы – явление повседневное.

Баргойн запретил упоминать о деле Клей во время обеда, но с таким же успехом он мог наложить запрет на приливы. Не успели унести рыбу, как все за столом, включая и самого полковника, заговорили о Тисдейле. Все, кроме Эрики. Она сидела на самом конце стола, в скромном школьном выходном платьице, и молча слушала. Она напудрила нос, но от этого ничуть не стала выглядеть более взрослой, чем в дневное время.

– Мы так и не напали на его след, – сказал Грант, отвечая на вопрос Меира. – После того как он покинул гостиницу, он просто исчез. Конечно, нам описывали его бесчисленное количество раз. Но все сведения оказались ложными. Мы и теперь знаем не больше того, что знали в прошлый понедельник. Первые три ночи он еще мог провести где-нибудь под открытым небом. Но вы же видели, что творилось прошлой ночью. Проливные дожди. Звери и те попрятались. Он должен был найти какое-то пристанище, если еще жив. И это не местного значения шквал. Везде все залило – отсюда до самого Тайна. Но вот еще целый день миновал, и по-прежнему никаких следов.

– Может, он уехал морским путем?

– Едва ли. Как ни странно, вряд ли один из тысячи преступников спасается таким образом.

– Вот вам и нация мореходов! – рассмеялся Меир. – Море – последнее, что нам приходит в голову. Не знаю, отдаете ли вы себе отчет в этом, инспектор, но за те полчаса, что мы с вами беседуем, вы мне очень живо нарисовали портрет этого человека. И еще одно мне стало ясно из вашего рассказа – то, что вы, может быть, и сами не осознали до конца.

– Что именно?

– В глубине души вы поражены тем, что это сделал именно он. Может быть, даже жалеете его. Вы не верили, что он на это способен.

– Пожалуй, правильно. Вы бы и сами его пожалели, сэр Джордж, – улыбнулся Грант. – Он очень располагает к себе. И он придерживался правды до тех пор, пока это его устраивало. Как я уже сказал, мы проверили все его показания, с начала до конца, насколько можно было проверить. И все совпало. Но история с угоном машины не выдерживает никакой критики. А с кражей пальто?! Самая важная улика в деле!

– Как ни странно это вам может показаться, не думаю, что эпизод с кражей пальто так уж неправдоподобен. Последние недели его занимала только одна мысль: как спастись. Спастись от позорного банкротства, скрыться от приятелей (которым он, судя по всему, успел узнать истинную цену), избежать необходимости снова зарабатывать себе на жизнь (идея бродяжничества для молодого человека с его связями и привычками была такой же дикой, как идея с угоном машины: опять тот же мотив бегства) и, наконец, выпутаться из двусмысленной ситуации, в которой он очутился, живя в коттедже. Знаете, вероятно, он бессознательно страшился того, что с ним будет, когда через несколько дней ему придется оставить коттедж. Из-за постоянных терзаний и отвращения к самому себе он последнее время находился в сильном эмоциональном напряжении (на самом-то деле ему хотелось убежать от себя самого). В момент депрессии (это обычно бывает около шести утра) у него появляется шанс на физическое бегство: пустынная дорога и оставленный автомобиль. На какой-то момент мысль о бегстве захватывает его целиком, вытесняя все остальные. Когда он приходит в себя, то страшно пугается, – именно так, как он вам и рассказывал. Он разворачивает машину и не раздумывая мчится назад. И до своего смертного часа так и не сможет объяснить, что же все-таки заставило его украсть машину.

– Вас, специалистов, послушать – так кража машины скоро вообще перестанет считаться преступлением, – скептически заметил Баргойн.

– Неплохая теория, сэр, – сказал Грант. – Может, и хлипкой истории с пальто вам тоже удастся придать большую прочность?

– А вам не кажется, что правда частенько выглядит довольно хило?

– Так вы склонны думать, что этот человек невиновен?

– Представьте, да.

– Почему?

– Я очень высоко ценю ваше собственное суждение.

– Мое суждение?!

– Да. Вас поразило, что этот человек мог убить. А это значит, что первое ваше впечатление было просто затемнено случайно совпавшими уликами.

– Кроме воображения, я достаточно логичен. И слава богу – при моей профессии полицейского. Улики-то, может, и случайно совпавшие, но вполне весомые и сомнению не подлежащие.

– А вы не считаете, что уж слишком все гладко сходится?

– Лорд Эдуард сказал то же самое.

– Бедняга Чампни! – сказал полковник Баргойн. – Для него это ужасно. Говорят, они были очень привязаны друг к другу. Он приятный человек. Его я не знал лично, но в молодые годы был близко знаком с этой семьей. Они все исключительные люди. Ужасно, ужасно!

– Я ехал с ним на поезде из Дувра в четверг, – проговорил Меир. – Я прибыл из Кале, возвращаясь с конференции медиков в Вене. Он тоже сел в поезд – с обычной своей величавостью – в Дувре. Очень радовался возвращению. Показывал мне топазы, которые приобрел в Галарии для жены. Они ежедневно обменивались телеграммами. Честно говоря, это впечатлило меня гораздо больше, чем топазы. Особенно если вспомнить, сколько стоят телеграммы из Европы.

– Минуточку, сэр Джордж. Вы хотите сказать, что Чампни добирался из Кале не на пароме?

– Ну да. Он прибыл на яхте «Петронелл». Она принадлежит его старшему брату, но тот одолжил яхту Чампни. Красивое маленькое судно. Сейчас стоит на якоре в порту.

– А когда лорд Эдуард прибыл в Дувр?

– Насколько я понимаю, накануне поздно вечером. В город он уже не успел в тот день. – Меир замолчал и вопросительно взглянул на Гранта: – Никакая сила логики и никакая игра воображения не поможет сделать из сэра Эдуарда подозреваемого.

– Я это понимаю, – спокойно отозвался Грант, вынимая из персика косточку – занятие, которое он прервал, когда Меир заговорил о путешествии из Дувра с Чампни. – Это не имеет значения. Такая уж полицейская привычка – все проверять и фиксировать.

Внутренне, однако, Грант был далеко не спокоен: он пребывал в недоумении и терялся в догадках. Из беседы с Чампни Грант понял, что тот прибыл в Кале в четверг вечером. Чампни не сказал это прямо, но из его слов вывод можно было сделать именно такой. Грант сделал какое-то пустяковое замечание насчет неудобств на паромах нового типа, и Чампни своим ответом дал понять, что сошел с борта только вечером. Почему? Эдуард Чампни, оказывается, в ночь со среды был уже в Дувре, но отчего-то не захотел, чтобы этот факт был известен. Во имя чего? Какой логикой можно это объяснить? Зачем? В разговоре возникла неловкая пауза, и, чтобы разрядить ее, Грант сказал:

– Мисс Эрика еще не показала мне щенят, или вы хотели показать что-нибудь другое?

Ко всеобщему удивлению, Эрика вдруг зарумянилась.

– Это не щенки, – сказала она. – Это то, что вам ужасно нужно. Но боюсь, что не обрадую вас.

– Звучит заманчиво, – отозвался Грант, не в силах представить, что это может быть за предмет, ужасно нужный ему, по мнению девчушки. Он надеялся, что она не вздумала делать ему подарки. В этом возрасте поклонение кумиру – дело обычное, но неловко принимать что-нибудь на глазах у всех.

– Где это? – спросил он.

– Пакет в моей комнате. Я решила подождать, пока вы выпьете свой портвейн.

– Это можно принести в столовую? – спросил отец.

– Конечно.

– Тогда попросим Берта принести.

– Не надо! – воскликнула Эрика, останавливая его руку, уже протянутую к звонку. – Я сама принесу. Я мигом.

Она вернулась с обернутым коричневой бумагой пакетом, который, как заметил ее отец, походил на дар Армии спасения. Она развернула его и вынула мужское серовато-черное пальто.

– Вот пальто, которое вы искали. Но у него все пуговицы на месте.

Машинально Грант взял пальто и стал его осматривать.

– Где, во имя всего святого, ты его взяла, Эрика? – воскликнул изумленно отец.

– Выкупила за десять шиллингов у каменотеса возле Паддокского леса. Он отдал за него бродяге пять, считал, что совершил выгодную сделку, и никак не желал с ним расставаться. Мне пришлось пить с ним остывший чай, выслушать, что пограничный батальон совершил первого июля, осмотреть шрам у него на щиколотке, и только после этого он отдал пальто. Я боялась уйти и оставить пальто у него – он мог его продать кому-нибудь другому или вообще уехать.

– Почему вы думаете, что это пальто Тисдейла? – спросил Грант.

– Вот. – Она показала дырочку, прожженную сигаретой. – Он сказал, чтобы я искала по этой дырочке.

– Кто сказал?

– Мистер Тисдейл.

– Кто?! – воскликнули все трое одновременно.

– Я случайно встретила его в среду. И с тех пор все искала это пальто. Но мне крупно повезло.

– Вы его видели? Где?

– На дороге, у Маллингфорда.

– И вы никому не сообщили? – сурово спросил Грант.

– Нет, – сказала она чуть дрогнувшим голосом, но потом как ни в чем не бывало продолжала: – Понимаете, я с самого начала не верила, что это он. И потом, вы мне очень нравитесь. И я подумала, что для вас же будет лучше знать о его невиновности до ареста. Вам не придется его снова выпускать. Газеты бы вас заклевали.

Какое-то время никто не мог выговорить ни слова. Потом Грант сказал:

– Значит, Тисдейл сказал вам про это в среду. – И он показал на прожженную дырочку. Все столпились вокруг него, чтобы увидеть ее собственными глазами.

– Никакого следа, что пуговицу заменяли, – заметил Меир.

– Вы думаете, это то самое пальто?

– Весьма возможно. Мы не можем примерить его на Тисдейла, но думаю, миссис Питтс будет в состоянии его опознать.

– Но… но если это то самое пальто, – с заминкой проговорил полковник, – вы понимаете, что это значит?

– Конечно, понимаю. Это значит, надо начинать все заново. – Его усталый взгляд, полный разочарования, встретился со светившимися сочувствием карими глазами Эрики, но он не откликнулся на ее сердечный порыв. Пока еще рано было говорить о том, что Эрика спасла его репутацию. Сейчас она просто была для него особой, которая остановила запущенную на полную мощность машину расследования.

– Мне надо вернуться в участок, – произнес он. – Можно воспользоваться вашим телефоном?