Когда чаепитие закончилось (Люси была представлена не менее чем двадцати парам родителей), публика двинулась к выходу из сада, и мисс Пим перехватила мисс Люкс по дороге в дом.

– Боюсь, я не смогу сегодня поехать, – сказала Люси. – Я чувствую, начинается мигрень.

– Жаль, – равнодушно ответила Люкс. – Я тоже отказалась.

– О, почему?

– Я очень устала, расстроена из-за Роуз, и мне не хочется отправляться гулять в город.

– Вы меня удивляете.

– Удивляю вас? Чем же?

– Никогда не думала, что доживу до того момента, что увижу, как Кэтрин Люкс обманывает сама себя.

– О-о. И в чем же я лгу себе?

– Если вы заглянете в свою душу, то обнаружите, что вовсе не поэтому остаетесь дома.

– Да? А почему же?

– Потому что вам доставляет огромное удовольствие сказать Эдварду Эйдриану, куда ему убираться.

– Отвратительное выражение.

– Зато образное. Вы просто ухватились за возможность проявить свою власть над ним, разве не так?

– Признаюсь, мне было нетрудно нарушить обещание.

– И вы испытали легкое злорадство?

– Я являла собой отвратительный пример самовлюбленной мегеры. Вы это хотите сказать, да?

– Он так мечтает о встрече с вами. Не могу понять почему.

– Благодарю. Могу сказать почему. Чтобы он мог расплакаться и рассказать, как он ненавидит театр – то, что для него является смыслом жизни.

– Даже если вам с ним скучно…

– Если! Боже мой!

– …вы можете потерпеть час-другой и не вытаскивать случай с Роуз как козырь, спрятанный в рукаве.

– Вы что, пытаетесь сделать из меня честную женщину, Люси Пим?

– Очень бы хотелось. Мне так жаль его, брошенного…

– Добрая – моя – женщина, – произнесла Люкс, при каждом слове тыча в Люси указательным пальцем, – никогда не жалейте Эдварда Эйдриана. Женщины тратили лучшие годы своей жизни на то, что жалели его, а кончалось тем, что жалели их самих. Изо всех самовлюбленных, самообманывающихся…

– Но он заказал йоханнисбергер.

Люкс остановилась и улыбнулась Люси.

– Пожалуй, я бы выпила с удовольствием, – сказала она задумчиво. Потом сделала еще несколько шагов. – Вы и правда оставили Тедди на мели?

– Да.

– Ладно. Ваша взяла. Я просто была скотиной. Поеду. И всякий раз как он заведет: «О, Кэтрин, как я устал от этой искусственной жизни», – я буду злобно думать: это Пим ввергла меня в подобную историю.

– Выдержу, – заверила Люси. – Кто-нибудь слышал, как дела у Роуз?

– Мисс Ходж только что говорила по телефону. Она все еще без сознания.

Люси, увидев голову Генриетты в окне кабинета – комната называлась кабинетом, но в действительности была маленькой гостиной слева от парадной входной двери, – пошла поздравить подругу с тем, как успешно прошел праздник, и тем отвлечь ее хоть на одну-две минуты от давящих мыслей, а мисс Люкс ушла.

Генриетта, похоже, обрадовалась приходу Люси и даже с удовольствием повторила ей все банальности, которые выслушивала целый день; Люси какое-то время поговорила с Генриеттой, так что когда она направилась к своему месту в зале, чтобы смотреть танцы, галерея была уже почти полна.

Увидев Эдварда Эйдриана на одном из стульев, стоявших в проходе, Люси остановилась и сказала:

– Кэтрин поедет.

– А вы? – спросил он, глядя на нее снизу.

– Увы, нет. У меня ровно в шесть тридцать начнется мигрень.

На что он ответил:

– Мисс Пим, я вас обожаю, – и поцеловал ей руку.

Его сосед удивленно посмотрел, сзади кто-то хмыкнул, но Люси нравилось, когда ей целовали руки. А то какой смысл натирать их каждый вечер розовой водой и глицерином, если время от времени ничего не получать взамен.

Люси вернулась на свое место в конце первого ряда и обнаружила, что вдова с лорнетом не дождалась танцев; место было свободно. Но как раз перед тем как погас свет – занавеси на окнах были задернуты, и в зале горели лампы, – сзади появился Рик и спросил:

– Если вы не держите это место для кого-нибудь, можно, я сяду?

И как только он уселся, появились танцовщицы.

После четвертого или пятого номера Люси почувствовала некоторое разочарование. Привыкшая к уровню международного балета, она не допускала мысли, что в таком месте, как Лейс, неизбежно любительство. Все гимнастические упражнения, которые она видела, студентки выполняли на самом высоком уровне, профессионально. Однако, отдавая другим занятиям почти все время и силы, как они это делали, они не могли достичь высокого мастерства еще и в танцах. Танцы требовали полной отдачи.

Они все делали хорошо, но не вдохновенно. На лучшем любительском уровне или чуть-чуть выше. Программа состояла из народных и исторических танцев, так любимых всеми преподавательницами, и исполнялись эти танцы с превосходной точностью, добросовестной, но скучноватой. Быть может, то, что им приходилось все время помнить об изменениях в рисунке танца, лишало их исполнение непринужденности. Но в общем, решила Люси, им не хватало и выучки, и темперамента. Реакции зрителей тоже недоставало непосредственности; рвение, с которым они принимали гимнастические упражнения, пропало. Может быть, они выпили слишком много чая, а может, даже те, кто жил в далекой глуши, через кино познакомились с неким стандартом данного вида искусства, что и явилось причиной их критического отношения. Как бы то ни было, их аплодисменты были скорее вежливыми, чем бурными.

Бравурная русская пляска подняла настроение зрителей на какой-то момент, и они с надеждой ждали следующего номера. Занавес раздвинулся, и взглядам явилась Детерро. Она стояла одна, подняв руки над головой и повернув одно бедро к зрителям. На ней было платье, какие носят в ее родном полушарии, и в луче «прожектора» сверкали пестрые цвета и блестящие украшения, так что девушка казалась яркой птицей из бразильских лесов. Маленькие ножки в туфлях на высоких каблуках нетерпеливо притоптывали под широкой юбкой. Она начала танцевать; медленно, почти отрешенно, как будто отбивала такт. Потом стало ясно, что она ждет возлюбленного и что он опаздывает. Как она относилась к этому опозданию, тоже вскоре стало очевидно. К этому моменту все сидели вытянувшись. Из пустоты Детерро, как фокусник, достала возлюбленного. Почти что можно было видеть виноватое выражение его смуглого лица. Как верная невеста, она стала выговаривать ему. К этому времени зрители сидели уже на кончиках стульев. Потом, поругав его, она начала демонстрировать ему себя; он не понимает, как ему повезло, что у него такая девушка, как она, девушка, у которой такие талия, бедра, глаза, рот, лодыжки, такая грация, как у нее? Он что, совсем деревенщина, ничего не видит? Вот она и показывает ему: каждое движение было остроумно и вызывало улыбки на лицах у публики.

Люси повернулась и посмотрела на окружающих: еще минута – и они заворкуют. Это было чудо. К тому времени как танцовщица смягчилась и позволила своему возлюбленному вставить слово, они были ее рабами. А когда она ушла со своим невидимым, но, несомненно, укрощенным молодым человеком, они кричали, как дети на утреннем сеансе фильма о Диком Западе.

Глядя, как Нат Тарт раскланивается, Люси вспомнила, что она выбрала Лейс, потому что для настоящих балетных школ «это должно быть métier».

– Она слишком скромно оценила свои способности, – произнесла вслух Люси. – Она могла бы быть профессиональной балериной.

– Я рад, что она не стала ею, – отозвался Рик. – Здесь она научилась любить английскую деревню. А если бы она училась в городе, она встретилась бы только с международной дрянью, которая вертится около балета.

Люси подумала, что, наверно, он прав.

Когда после этого стали появляться другие студентки со своими номерами, накал страстей в зале явно упал. В танце Стюарт кельтский подъем несколько оживил всех, у Иннес – грациозность и в какие-то моменты зажигательность, но когда среди них появилась Детерро, даже Люси забыла Иннес и всех остальных. Детерро была восхитительна.

В конце ей устроили овацию.

И мисс Пим, увидев выражение лица Рика, почувствовала легкий укол тоски.

Когда тебе целуют руку – этого еще мало.

– Мне никто не говорил, что Детерро так танцует, – сказала Люси мисс Рагг, когда они вместе отправлялись ужинать. Гости наконец уехали, с криками «до свидания» под шум заводимых моторов.

– О, она любимица мадам, – ответила Рагг несколько недовольным тоном, как может говорить поклонница мадам о создании, которое настолько погрязло в грехе, что не играет в спортивные игры. – Сама-то я думаю, что она очень сценична. И здесь вообще не на месте. Мне и правда кажется, что тот первый танец был очень мил. А вам?

– Мне кажется, он был восхитителен.

– О да, – покорно проговорила Рагг и добавила: – Наверно, она способная, иначе мадам не была бы так привязана к ней.

Ужин прошел тихо. Крайняя усталость, упадок сил, мысли об утреннем несчастном случае – все это приглушило воодушевление студенток, и они говорили мало. Преподаватели тоже очень утомились – шок, напряжение, светские обязанности, волнение. Люси почувствовала, что бокал хорошего вина был бы очень к месту, и с мимолетным сожалением подумала о йоханнисбергере, который в эти минуты пила Люкс. А когда она вспомнила, что через несколько минут нужно будет отнести маленькую розетку в кабинет Генриетты и рассказать, где она нашла ее, сердце Люси ужасно заколотилось.

Розетка все еще лежала в ящике стола, и после ужина Люси отправилась за ней, но по пути ее перехватила Бо, взяла под руку и сказала:

– Мисс Пим, мы варим какао в общей комнате, все вместе. Пожалуйста, пойдемте, приободрите нас. Вы же не собираетесь сидеть в этом морге наверху, – под «моргом», очевидно, понималась гостиная, – ведь так? Пожалуйста, пойдемте, приободрите нас.

– Я и сама не очень бодро себя чувствую, – ответила Люси, с отвращением думая о какао, – но если вы примиритесь с моим унылым настроением, я примирюсь с вашим.

Они повернули по направлению к общей комнате, и в этот момент в распахнутые окна неожиданно ворвался сильный порыв ветра, пронесся по коридору, раскачав в саду ветви деревьев и вздыбив листья, так что стала видна их обратная сторона.

– Конец хорошей погоде, – сказала Люси, останавливаясь и прислушиваясь. Она всегда терпеть не могла беспокойный губительный ветер, который налетал как расплата за золотые дни.

– Да, и холодно стало, – отозвалась Бо. – Мы разожгли огонь.

Общая комната находилась в «старом доме», и в ней был древний кирпичный камин, и, конечно, когда в нем горело только что разожженное пламя, раздавалось позвякивание посуды и потрескивали дрова, а вокруг группками расположились усталые студентки в ярких платьях и еще более ярких домашних шлепанцах, все выглядело повеселее. Сегодня вечером не только на О’Доннелл не было парадной обуви; практически все надели домашние шлепанцы различных видов. Дэйкерс лежала на кушетке, ее босые ноги с забинтованными пальцами были задраны выше головы. Она весело помахала рукой мисс Пим и показала на свои пальцы.

– Hemostasis! – объявила она. – Я испачкала кровью свои лучшие балетные туфли. Наверно, никто не захочет купить пару слегка испачканных балетных туфель? Боюсь, никто.

– У камина есть кресло, мисс Пим, – сказала Бо и пошла разливать какао.

Иннес, которая сидела, поджав ноги, на ковре и наблюдала, как Младшие борются с мехами, раздувая огонь, похлопала рукой по креслу и приветствовала Люси в своей обычной серьезной неулыбчивой манере.

– Я выпросила у мисс Джолифф то, что осталось от чая, – объявила Хэсселт, входя в комнату с большим блюдом разнообразных остатков.

– Как тебе удалось? – закричали девушки. – Мисс Джолифф никогда ничего не отдает, даже запаха.

– Я пообещала ей прислать персикового джема, когда вернусь в Южную Африку. Здесь не так уж много, хоть и кажется, что полное блюдо. Большую часть после чая съела прислуга. Хэлло, мисс Пим. Что вы о нас скажете?

– Скажу, что вы все были великолепны, – заявила Люси.

– Совсем как лондонские полицейские, – сказала Бо. – Ну, ты сама напросилась, Хэсселт.

Люси извинилась за банальное клише и попыталась более подробно изложить свое мнение, убедить их, что она в восторге от того, что они делали.

– Разве Детерро не была лучше всех, а? – спросил кто-то, и все с дружеской завистью посмотрели на фигурку в ярком одеянии, спокойно прислонившуюся спиной к уголку камина.

– Я делаю только что-то одно. Это легко – делать хорошо только что-то одно.

И Люси, как и все остальные, не могла определить, было ли это коротенькое замечание выражением скромности или упреком. Она все же решила, что скромности.

– Хватит, Марч, горит прекрасно, – сказала Иннес одной из Младших и пошевелилась, желая забрать у нее меха. При этом ноги высунулись у нее из-под юбки, и Люси увидела, что на ней надеты черные лакированные туфельки. На левой отсутствовало маленькое металлическое украшение.

О нет, отдалось в мозгу Люси. Нет. Нет. Нет.

– Вот ваша чашка, мисс Пим, а вот твоя, Иннес. Съешьте миндального бисквита, мисс Пим; правда, он уже немного зачерствел.

– Нет, у меня для мисс Пим есть шоколадное печенье.

– Нет, она получит айрширские хлебцы, из банки, но свежие. Это не ваша засохшая провизия.

Вокруг нее продолжали болтать. Она что-то взяла с блюда. Она отвечала, когда к ней обращались. Она даже отхлебнула глоток из чашки.

О нет. Нет.

Теперь, когда это случилось – случилось то, чего она боялась так сильно, что даже в мыслях не могла допустить, – теперь, когда это случилось, стало конкретным и явным, она испугалась. Сразу все превратилось в привидевшийся во сне кошмар: ярко освещенная шумная комната, чернеющее небо за окном, надвигающаяся гроза, отсутствующее украшение. Один из тех кошмаров, где не относящаяся к делу мелочь приобретала ужасное значение. Где что-то нужно было делать, немедленно и непременно, но не придумать было – как и для чего.

Теперь ей надо встать и, вежливо откланявшись, пойти к Генриетте, рассказать все и закончить так: «Я знаю, с чьей это туфли. Мэри Иннес».

Иннес сидела у ее ног, ничего не ела, только с жадностью пила какао. Она снова подобрала под себя ноги, но Люси уже все видела. Даже самую слабую надежду, что у кого-то еще окажется пара лакированных туфелек, пришлось выбросить за борт. Обувь была самая разнообразная и разноцветная, но лакированных туфель не было.

И вообще ни у кого больше не было причины приходить сегодня в гимнастический зал в шесть часов утра.

– Выпейте еще какао, – сказала Иннес, поворачиваясь к Люси. Но мисс Пим еле пригубила и первую чашку.

– А я выпью еще, – сказала Иннес и стала подыматься.

Очень высокая худая девочка из Младших, фамилия которой была Фартинг, но которую все, даже преподаватели, звали Полупенни (Грошик), вошла в комнату.

– Опоздала, Полупенни, – сказал кто-то. – Заходи, съешь булочку.

Но Фартинг как-то неуверенно продолжала стоять в дверях.

– В чем дело, Полупенни? – заговорили девушки, удивленные выражением ее лица (как будто она испытала шок).

– Я хотела поставить цветы в комнату фрекен, – медленно начала она.

– Только не говори, что там уже были цветы, – заявил кто-то, и все дружно рассмеялись.

– Я слышала, как преподаватели говорили о Роуз.

– Ну и как она? Ей лучше?

– Она умерла.

Чашка, которую держала Иннес, упала в камин. Бо пересекла комнату и стала собирать осколки.

– О, не может быть, – раздались голоса. – Ты не ошиблась, маленькая?

– Нет, не ошиблась. Они говорили на лестничной площадке. Она умерла полчаса назад.

Наступило гнетущее молчание.

– Я закрепила конец у стены, – громко сказала О’Доннелл в полной тишине.

– Конечно же, закрепила, Дон, – успокоила ее Стюарт, подходя к ней. – Мы все знаем это.

Люси поставила чашку и подумала, что ей лучше подняться наверх. Ее отпустили, бормоча сожаления. Вокруг были рассыпаны осколки веселой вечеринки.

Придя в гостиную, Люси узнала, что мисс Ходж уехала в больницу встретить родственников Роуз, когда те приедут, и что звонила и сообщила новость она сама. Родные Роуз приехали и, кажется, приняли удар равнодушно.

– Я никогда не любила ее, да простит мне Бог, – проговорила мадам, вытягиваясь во весь рост на жесткой софе; мольба о прощении, обращенная ко Всевышнему, прозвучала искренне.

– О, она была молодец, – сказала Рагг, – очень милая, когда узнаешь получше. И великолепный полузащитник. Это ужасно! Теперь будет расследование, приедет полиция, дознание, все станет известно и все такое.

Да, полиция и все такое.

Сегодня вечером Люси ничего не могла предпринять в отношении маленькой розетки. И вообще, ей хотелось обдумать это дело.

Ей хотелось уйти к себе и подумать над этим.