Ужин в Лейсе считался самым официальным мероприятием в распорядке дня; Старшие к этому времени переодевались в шелковые платья для танцев, остальные тоже меняли туалеты. Но по субботам, когда многие получали «увольнительную» в Ларборо, обстановка бывала гораздо более свободной. Студентки садились, где им хотелось, и в пределах допустимого надевали на себя то, что им хотелось. А в этот вечер атмосфера была еще более неформальной, чем обычно, потому что многие отправились праздновать конец экзаменационной недели где-нибудь в другом месте, а оставшиеся собирались праздновать здесь же после ужина. Генриетта не появилась – поднос с ужином отнесли к ней в комнату; очевидно, и мадам Лефевр решила не приходить. Фрекен с матерью уехали в театр в Ларборо, так что Люси оказалась за столом с мисс Люкс и мисс Рагг и была этому рада. По молчаливому согласию жгучего вопроса об Арлингхерсте не касались.

– Вам не кажется, – проговорила мисс Люкс, без всякого энтузиазма ковыряя вилкой некое чудо-блюдо из овощей, лежавшее на ее тарелке, – что в праздничный вечер мисс Джолифф могла бы приготовить что-нибудь более привлекательное, чем эти объедки?

– Именно потому, что это праздничный вечер, она и не стала ничего делать, – ответила мисс Рагг, с аппетитом поедая все, что стояло перед ней. – Она очень хорошо знает, что наверху припасены лакомства в количестве, способном потопить военный корабль.

– Увы, это не для нас. Надо попросить мисс Пим сунуть что-нибудь в карман для нас, когда она будет уходить.

– Я купила булочки с кремом в Ларборо, когда возвращалась с матча, – призналась Рагг. – Мы можем выпить кофе у меня в комнате и съесть их.

Мисс Люкс предпочитала сырные палочки, однако, несмотря на свою холодную язвительность, была добрым человеком, поэтому она проговорила:

– Очень мило с вашей стороны; с удовольствием.

– Я думала, что вы поедете в театр, а то бы предложила раньше.

– Старомодное занятие.

– Вы не любите театр? – спросила с удивлением Люси, для которой театр все еще сохранял долю привычного с детства очарования.

Мисс Люкс, которая вопрошающе и с явной неприязнью рассматривала кусок морковки, подняла глаза и сказала:

– Вы никогда не думали о том, как бы вы восприняли театр, если бы попали туда впервые теперь, не испытав детской привязанности к пантомиме и тому подобному? Неужели вы нашли бы, что несколько переодетых типов, принимающих картинные позы в освещенной коробке, – это занимательно? А дурацкий обычай антрактов – раньше предназначавшихся для прогулки в туалетную комнату, а теперь отданный на откуп барам, чтобы они могли извлекать прибыль? Какой еще из всевозможных видов развлечений позволит столь вольные перерывы? Разве кто-нибудь остановит посредине исполнение симфонии, чтобы слушатели могли пойти выпить?

– Но так построены пьесы, – запротестовала Люси.

– Да. Как я уже сказала – старомодное занятие.

Люси была слегка обескуражена, не потому, что это пошатнуло ее давнюю любовь к театру, а потому, что она, оказывается, ошибалась относительно мисс Люкс. Та казалась Люси потенциальной пылкой участницей экспериментальных спектаклей самых мрачных пьес, посвященных Причине и Следствиям.

– А я едва не пошла сегодня, – сказала Рагг, – только чтобы еще раз увидеть Эдварда Эйдриана. Я была просто без ума от него, когда была студенткой. Наверно, сейчас он немного passé[31]. Вы видели его когда-нибудь?

– На сцене – нет. А мальчиком он обычно проводил каникулы у нас. – Мисс Люкс еще раз пошевелила вилкой груду овощей на своей тарелке и решила, что там больше нет ничего достойного внимания.

– Проводил каникулы? У вас дома?

– Да, он учился в школе вместе с моим братом.

– Господи Боже! Совершенно невероятно!

– Что в этом невероятного?

– Я хочу сказать, Эдварда Эйдриана трудно представить себе обыкновенным человеком, с которым можно быть знакомым. Таким же школьником, как любой другой.

– Противный мальчишка.

– Ой, не надо!

– Отвратительный мальчишка. Вечно разглядывал себя в зеркале. И обладал замечательным талантом захватывать все лучшее из возможного. – Люкс говорила спокойно, отвлеченно, как будто ставила диагноз.

– О, Кэтрин, вы расстроили меня.

– Я больше ни у кого не встречала такой способности перекладывать неприятные дела на других, как у Тедди Эйдриана.

– Но у него есть, несомненно, и другие способности, – осмелилась заметить Люси.

– Да, у него есть талант.

– Вы видитесь с ним? – спросила Рагг, все еще пораженная тем, что из первых рук получила сведения об Олимпе.

– Только случайно. Когда брат умер, мы отказались от дома, в котором жили наши родители, и семейные сборища кончились.

– И вы никогда не видели его на сцене?

– Никогда.

– И вы не поехали на автобусе за шесть пенсов в Ларборо, чтобы увидеть его сегодня.

– Не поехала. Говорю вам, театр нагоняет на меня смертельную скуку.

– Но это Шекспир.

– Хорошо, Шекспир. Я лучше посижу дома и почитаю его в обществе Дорин Рагг и ее слоек с кремом. Вы не забудете положить что-нибудь в карман для нас, когда будете уходить с праздника, а, мисс Пим? Все будет с благодарностью принято умирающим от голода пролетариатом. Макароны, плитки «Марса», апельсины-корольки, зачерствевшие сэндвичи, помятые булочки с сосисками…

– Я пущу шапку по кругу, – пообещала Люси. – Буду протягивать шапку и дрожащим голосом повторять: «Не забудьте преподавателей!»

Однако когда она доставала бутылку шампанского из тающего в тазу льда, на душе у нее было вовсе не весело. Вечеринка, похоже, будет тяжким испытанием, но никуда не денешься. Люси завязала большой бант из ленты на горлышке бутылки, чтобы придать ей праздничный вид и убрать всякое подозрение, что она, Люси, «принесла свое спиртное». В результате бутылка стала, пожалуй, похожа на герцогиню в бумажном колпаке, но Люси решила, что ничего подобного студенткам в голову не придет. Она поколебалась, раздумывая, что надеть, выбирая между костюмом, пригодным для «приема-сидя-на-полу», и желанием оказать честь хозяйкам. Люси решила польстить им, надев «лекционное» платье и наложив особо тщательный макияж. Если Генриетта своей выходкой столько испортила, она, Люси, привнесет в эту вечеринку все, что сможет.

Судя по доносящемуся отовсюду шуму, беготне туда и обратно с чайниками в руках, вечеринка у Стюарт была в этот вечер в Лейсе не единственной. В коридорах пахло кофе, и, когда двери открывались и закрывались, волны смеха и болтовни прокатывались и замирали. Даже Младшие, похоже, праздновали. Они не могли еще отмечать получение места, но могли радоваться тому, что их первые выпускные экзамены позади. Люси вспомнила, что не узнала у Нат Тарт, как та сдала выпускной экзамен по анатомии («Сегодняшняя умная мысль завтра может оказаться чепухой, а ключица всегда ключица»). Надо будет поискать фамилию Детерро, когда она будет проходить мимо студенческой доски объявлений.

Люси пришлось дважды постучать в дверь номера десять, прежде чем ее услышали; но когда раскрасневшаяся Стюарт открыла дверь и впустила Люси, на собравшихся вдруг напала внезапная застенчивость, они вскочили, замолчали и тихо стояли, как вежливые, хорошо воспитанные дети.

– Мы так рады, что вы пришли, – начала Стюарт, но тут Дэйкерс увидела бутылку, и со всякими формальностями было покончено.

– Вино! – закричала она. – Чтоб мне с места не сойти, вино! О, мисс Пим, вы душка!

– Надеюсь, я не нарушила правила, – проговорила Люси, вспоминая выражение глаз мисс Джолифф, так и оставшееся не совсем понятным, – но мне показалось, что это хороший повод выпить шампанского.

– Тройной повод, – объявила Стюарт. – Дэйкерс и Томас тоже именинницы. Лучшего повода быть не может. Как мило, что вы подумали о шампанском.

– Это кощунство – пить шампанское из стаканов для чистки зубов, – сказала Хэсселт.

– Ничего, мы выпьем его как аперитив. Как отдельное блюдо. Давайте сюда свои стаканы. Мисс Пим, кресло – для вас.

Плетеное кресло было выдвинуто, и на него положили целую кипу разноцветных подушек; если не считать жесткого стула у письменного стола, это было единственное в комнате законное место для сидения; остальные участницы празднества принесли с собой подушки, бросили их на пол и теперь расселись на них, поодиночке или кучками, как котята на кровати. Кто-то набросил желтый шелковый платок на лампочку, так что обычно резкий яркий свет смягчился, став золотистым. Бледно-голубые сумерки за распахнутым окном служили как бы задником декораций, задником, который скоро должен был потемнеть. Вечеринка была такой же, как любая студенческая вечеринка во времена, когда Люси училась в колледже, только все было красочнее, ярче. Потому ли, что цвета подушек были более веселыми? Или потому, что девушки были красивее: у них не было прямых свисающих волос, не было очков, не было студенческой бледности. Нет, конечно, дело не в этом. Люси поняла – в чем. Не было сигаретного дыма.

– О’Доннелл еще нет, – сказала Томас, забирая стаканы у гостей и ставя на покрытый белой материей стол.

– Она, наверно, помогает Роуз установить бум, – сказала одна из Апостолов.

– Вряд ли, – отозвалась другая. – Сегодня суббота.

– Даже в К. Ф. О. по воскресеньям не занимаются, – добавила третья.

– Даже Роуз, – заключила четвертая.

– Мисс Роуз все еще тренируется в движении с вращением? – спросила Люси.

– О да, – ответили ей. – Она будет продолжать до дня показа.

– Когда же она находит время?

– Утром, как только оденется. До первого урока.

– В шесть утра! – ужаснулась Люси. – Кошмар!

– Время не хуже любого другого, – возразили ей. – По крайней мере ты еще свежая, и торопиться не надо, и весь зал – твой. А кроме того, это единственное возможное время. Бум должен быть убран до первого урока.

– Ей не обязательно тренироваться, – сказала Стюарт. – Навык вернулся. Но она безумно боится снова потерять его перед показом.

– О Господи, я могу это понять, – посочувствовала Дэйкерс. – Подумать только, какой идиоткой будешь чувствовать себя, если повиснешь на буме, как больная обезьяна, и вся элита на тебя смотрит, и фрекен просто пронзает тебя этими своими глазами. Господи, смерть покажется тут счастливым избавлением. Если Донни не на поденщине у Роуз, то где же она? Только ее не хватает.

– Бедная Дон, – вздохнула Томас, – у нее еще нет места. – Томас, получив должность младшей-из-трех в Уэльсе, чувствовала себя миллионером.

– Не беспокойся о Дон, – заметила Хэсселт, – ирландцы всегда падают на все четыре лапы.

Мисс Пим искала глазами Иннес, но не видела ее. Бо тоже не было.

Стюарт, проследив за ее взглядом, поняла заключавшийся в нем вопрос и сказала:

– Бо и Иннес просили меня сказать вам, что им очень жаль – они сегодня не придут, но надеются, что вы будете их гостьей на другой вечеринке, которая состоится еще до конца семестра.

– Бо устраивает ее в честь Иннес, – сказала Хэсселт. – Чтобы отпраздновать Арлингхерст.

– Собственно говоря, мы все устраиваем вечер в честь Иннес, – сказала первый Апостол.

– Что-то вроде общего слета, – подтвердила вторая.

– В конце концов, это честь для всего колледжа, – заметила третья.

– Ведь вы придете, мисс Пим, – заключила четвертая не вопросительным, а утвердительным тоном.

– Ничто не доставит мне большего удовольствия, – сказала Люси и добавила, радуясь возможности сойти с тонкого льда: – А что случилось с Бо и Иннес?

– Неожиданно прикатили родители Бо и увезли их в театр в Ларборо, – ответила Стюарт.

– Вот что значит иметь «роллс», – сказала Томас без капли зависти в голосе. – Носись по всей Англии, как тебе заблагорассудится. Когда мои родители хотят куда-нибудь поехать, им надо запрячь старую серую кобылу, знаете, такую невысокую, коренастую, и трястись двадцать миль до ближайшего поселка.

– Они фермеры? – спросила Люси, представив себе пустую узкую дорогу в Уэльсе, протянувшуюся по безлюдью.

– Нет, мой отец священник. Но нам приходится держать лошадь, чтобы обрабатывать землю, а позволить себе и лошадь, и машину мы не можем.

– Да ладно, – заявила первый Апостол, устраиваясь поудобнее на кровати, – и вообще, кому охота теперь ходить в театр?

– Самый скучный способ провести вечер, – сказала вторая.

– Сиди, уткнувшись коленями в чью-то спину, – добавила третья.

– Не отрывая глаз от бинокля, – присовокупила четвертая.

– Почему бинокль? – спросила Люси, удивленная тем, что позиция мисс Люкс нашла поддержку среди тех, у кого пресыщенность не должна была еще разрушить жажду развлечений.

– А что без него увидишь?

– Марионеток в ящике.

– Как на пирсе в Брайтоне.

– Только на пирсе в Брайтоне можно видеть выражение лиц.

«Они сами как будто сошли с пирса в Брайтоне», – подумала Люси… Все по очереди. Как раздвоившиеся близнецы. Когда кто-то первым произносил какую-то фразу, остальные чувствовали, что должны подкрепить это замечание дополнительными аргументами.

– Что касается меня, я ужасно рада, что можно задрать ноги и ничего не делать для разнообразия, – заявила Хэсселт. – Я стерла ноги новыми балетными туфлями, и у меня ужасные волдыри.

– Мисс Хэсселт, – проговорила Стюарт, явно копируя кого-то, – студентка обязана следить за своим телом, чтобы оно всегда находилось в соответствующем состоянии.

– Очень может быть, – ответила Хэсселт, – но я не собираюсь стоять целых пять миль в автобусе в субботу вечером, чтобы куда-то отправиться, меньше всего в театр.

– А потом, дорогие, это только Шекспир! – заявила Дэйкерс. – «Вот в чем вопрос!» – шутливо передразнила она, прижимая руку к груди.

– Но ведь Эдвард Эйдриан… – вступила Люси, чувствуя, что должен же кто-то защитить ее любимый театр.

– А кто этот Эдвард Эйдриан? – совершенно искренне спросила Дэйкерс.

– Это тот тип, у которого такой утомленный вид и который похож на линяющего орла, – ответила Стюарт, слишком занятая обязанностями хозяйки, чтобы заметить реакцию Люси: вот, оказывается, в каком убийственном, но весьма живописном образе представал Эдвард Эйдриан в трезвых глазах молодежи. – Нас часто водили смотреть его, когда я училась в школе в Эдинбурге.

– И вам не нравилось? – спросила Люси, вспомнив, что фамилия Стюарт входила в первую тройку в списках, вместе с Бо и Иннес, и что умственная деятельность для нее, вероятно, не является столь тяжким испытанием, как для некоторых других.

– О, это было лучше, чем сидеть в классе, – согласилась Стюарт. – Но это было ужасно – старомодно. Приятно смотреть, но скучновато. Не хватает одного стакана.

– Наверно, моего, – сказала О’Доннелл, входя в комнату и отдавая хозяйке свой стакан. – Кажется, я опоздала. Я искала туфли, которые бы налезли мне на ноги. Мисс Пим, простите меня, пожалуйста, за эти. – И она показала на домашние шлепанцы, которые были у нее на ногах. – Мои ноги отказываются мне служить.

– А вы знаете, кто такой Эдвард Эйдриан? – спросила Люси у О’Доннелл.

– Конечно, знаю, – ответила та. – С тех пор как в двенадцать лет я увидела его в Белфасте, я без ума от него.

– Кажется, вы единственная здесь, кто знает его и восхищается им.

– А, язычники, – сказала О’Доннелл, бросив презрительный взгляд на собравшихся, и Люси подумалось, что у О’Доннелл подозрительно блеснули глаза, как будто она плакала. – Если бы это не был конец семестра и у меня оставались бы деньги на билет, я бы сейчас была в Ларборо и сидела у его ног.

«И если бы, – подумала Люси, сочувствуя девушке, – твое отсутствие на вечеринке не приписали тому, что ты – единственная, у кого еще нет места». Она почувствовала симпатию к девушке, которая осушила глаза, не забыла извиниться за домашние шлепанцы и с веселым видом пришла на вечеринку, на которой ей нечего было праздновать.

– Ну, – сказала Стюарт, снимая проволоку с пробки, – теперь, когда О’Доннелл пришла, мы можем открыть бутылку.

– Господи, шампанское! – воскликнула О’Доннелл.

Вино, пенясь, полилось в толстые грубые стаканы, и все в ожидании повернулись к Люси.

– За Стюарт в Шотландии, за Томас в Уэльсе, за Дэйкерс в аббатстве Линг! – провозгласила Люси. Все выпили.

– И за всех друзей от Кейптауна до Манчестера, – сказала Стюарт.

Выпили и за это.

– А теперь, мисс Пим, что вам положить?

И Люси спокойно и с удовольствием стала наслаждаться жизнью. Роуз не была в числе гостей, и по милости провидения в лице богатых родителей с «роллс-ройсом» она, Люси, была избавлена от пытки сидеть напротив Иннес, лучившейся от счастья, для которого не было ни малейшего основания.