Спица наклонялся то влево, то вправо, пытаясь рассмотреть, что творится за воротами ювелирной лавки. К нему вдоль садовой дорожки приближалась хлопающая крыльями птица с красной ленточкой в клюве. Он просунул обе руки сквозь решетку, вытянул их, насколько мог, и задел какую-то часть оперения Сороки.

– А ну брось это, негодница! – приказал он.

Стоило Сороке отпустить ленту шляпы, как Спица и Глори оказались друг напротив друга, так близко, что облачка пара из их ртов слились в одно туманное облако в морозном воздухе.

На мгновение звуки исчезли. Толстый слой снега окрасил все вокруг, от камней мостовой до узловатого плюща, что полз вверх по стенам, голубым самого спокойного из всех возможных оттенков. На вертикальных прутьях ворот, разделявших их, блестел иней. Спица медленно втянул руки обратно и ухватился за холодную решетку.

– Не смей сюда входить, а то я тебе как дам! – предупредила Глори.

Спица открыл рот от удивления, когда увидел деревянную руку, которую девочка выставила перед собой как оружие. Убежать ли? Он понятия не имел, что делать: столкнуться лицом к лицу с любым человеком было трудно само по себе, а уж с таким, который, похоже, не рад твоему появлению, – очень и очень волнительно. Вдруг девочка на него набросится? Нужно ли ему что-то сказать? Как и в вечном конфликте с головорезами из пекарни, которые любили дергать его за губы, молчание могло только подлить масла в огонь. Не зная, что делать, Спица медленно просунул дрожащую руку сквозь решетку, дотронулся до деревянных пальцев и тихонько пожал их. Точно так, как мама учила его делать при встрече с незнакомым человеком. А эта девочка, по мнению Спицы, была к тому же очень странной незнакомкой.

– Спица Удачетт. Приятно познакомиться.

Его голос звучал непривычно, сплошная дрожь и нервы. Дома он тренировался представляться, но даже не думал, что когда-нибудь окажется один на один с незнакомым человеком и рядом не будет отца. Он убрал руку, вытер нос и обнял свой теплый заплечный мешок.

Дрожа, Спица следил за тем, как Глори осматривает его с ног до головы. Они были одного роста, но мальчик знал, что выглядит тощим, а его ноги и вовсе казались тростинками из-за отцовских ботинок, один из которых кое-как зашнурован, а второй совсем болтается. Спица был уверен, что достаточно чист, но весь его вид, то, что он всего в одном носке, что рубашка порвана, а штаны заплатаны, должно быть, говорило ей только об одном. И он прочитал это в подобревшем лице девочки. Она наверняка подумала, что перед ней бедняк, который нуждается в помощи. И возможно, не ошибалась.

– Ну что же, Спица Удачетт, ты, небось, голоден. Так? – Глори порылась в сумочке и достала кусочек бисквита. Она положила его на деревянную ладонь и предложила мальчику. – Я Глория Шпуллен. Глори.

Спица посмотрел на веснушчатое лицо Глори и улыбнулся. Рыжие кудри торчали из-под шляпки под разными углами, и, хотя она сказала совсем немного, ее речь показалась ему самой цветной из всего, что он слышал в жизни. Голода он не испытывал ни капельки – страх истыкал его желудок кинжалами, – но жизненно важных вопросов у него был целый миллион.

– Нет, я не голоден, но… Не могли бы вы, ну… Можно ли мне, вроде как… Ох, ничегошеньки-то не понимаю… – Он потер лоб между бровями. – Простите, мисс, я ж головой ужасно ударился, вот что.

Глори покосилась на грязный синяк и шишку у него на лбу.

– Вижу. Нужно что-то с этим сделать, – сказала девочка и бросила бисквит на землю. – Морока, тебе сегодня везет.

– Это Сорока, никакая-то она не морока, ну. Ей и пирожок с очистками сгодится!

– Вообще-то, чтобы ты знал, – сказала Глори и закатила глаза к небесам, – ты ошибаешься. Это – ворона. Моя ворона. У сорок черно-белый окрас, помнишь, как в считалке: «Один – значит горе, две – радость вскоре». Повернись-ка, Морока. Видишь? У нее все перья черные.

Девочка подняла засов на воротах и взмахнула деревянной рукой, приглашая его войти.

Он не двинулся с места.

– Можешь зайти.

Спица поднял палец, и будь он посмелее, то непременно бы поспорил. Сорока была его вороной, в этом он ни капли не сомневался.

– Эй! – прервала его Глори, прежде чем он вымолвил хоть слово. – А НУ МАРШ СЮДА!

Спица, жутко злясь на себя за то, что никогда не может найти нужных слов, вытянул вперед шею, сморщил нос и сощурился. Он изучал ее лицо. Девчонка с веснушками и разноцветным голосом только что разговаривала с ним, как взрослый человек, который любит командовать. Может, он ошибся, думая, что она одного с ним возраста? Вероятно, все прояснится, если он увидит у нее на лице морщины.

– Ты заходишь или нет? – Девочка беспардонно передразнила его, скорчив такое же лицо, а потом и вовсе показала язык. Нет, она точно не взрослая, это очевидно. – Я могу тебе помочь, понимаешь? – ласково добавила она.

Спица ощутил, как его глаза наполняются слезами. Он не знал точно почему, но предполагал, что это как-то связано с тем, что ему протянули руку помощи, и неважно, что деревянную. Он чувствовал, что потерялся, и это было так странно, ведь каждая улица и каждый переулок, которыми он добирался сюда, были ему знакомы. Он следовал за Сорокой до самых ворот, где теперь стоял и мерз, волновался и чувствовал настоящее смятение. Потом мальчик решил, что от помощи очень трудно отказаться, и, подчинившись ее приказу, пошел следом за девочкой к черному входу в ювелирную лавку, сохраняя вежливую дистанцию.

Когда ключ щелкнул в замке, Глори повернулась к Спице и посмотрела на него в упор.

– ЖДИ ЗДЕСЬ.

И указала деревянным пальцем на землю.

Спица осторожно подвинул ногу ровно туда, куда ему было указано, и стал наблюдать, как девочка идет на цыпочках по темному коридору. Не зажигая свет, она пропала где-то в глубине, но вскоре появилась вновь. В тот самый момент коридор осветился – так резко, что Спица подскочил на месте.

– Тебе повезло. Мадам Прибабах тут не ночует и уже ушла, – сказала Глори, вернувшись к тому месту, где его оставила. Она остановилась и так внимательно посмотрела ему в глаза, что Спице пришлось отвести взгляд. – Пообещай, что не обчистишь лавку.

– Н-ни… Никады, мисс!

– Меня зовут Глори. И прошу, говори погромче. Как мне понять, что ты не врешь? – Она говорила как настоящая директриса, и Спица, наверное, не удивился бы, если бы Глори вытащила из сумки линейку.

– Клянусь сердцем. – Эти слова он произнес громче, почти как отец. Дрожащими пальцами он перекрестился и похлопал себя по груди с правой стороны.

Заметив, что Спица путает право и лево, Глори ничуть не удивилась, на ее губах даже появилась жалостливая улыбка.

– Да, так будет лучше всего.

Она уверенно двинулась внутрь, но Спица не пошел следом, продолжая терпеливо ждать на улице.

– Ради всего святого…

Глори вернулась к двери и крючком на деревянном пальце подцепила лямку его заплечной сумки.

– Ну, пошевеливайся уже! Иди за мной.

Спица не сопротивлялся, когда Глори тащила его за собой по коридору, как упрямого щенка. Он был потрясен. Его поразили в самое сердце бесконечные ряды выдвижных ящичков от пола до потолка, их сверкающие хрустальные ручки и красовавшиеся над каждой таблички с торжественными буквами, что описывали содержимое ящиков и были похожи на приглашения на королевский бал. В конце коридора Глори не свернула налево, где, по-видимому, располагалась мастерская, а затащила его в кладовую, немногим больше его сокровищницы. Тут пахло затхлым, кругом стояли пустые упаковочные коробки, баночки с мельчайшими деталями и инструментами, а в углу – большая керамическая раковина.

– Садись, пожалуйста. Вон там, – сказала Глори и, отпустив его лямку, указала на трехногий табурет. Она потянулась куда-то над ним и дернула за веревочку, которая свисала с пыльного торшера. На макушку Спицы хлынул свет.

– ОГО! – Спица подпрыгнул и ударился головой о стеклянный плафон, напоминавший огромный поникший цветок. Лепестки из янтарного стекла покачивались из стороны в сторону. – Как вы это сделали-то, а? – спросил он, глядя на мгновенно озаривший комнату ровный, немерцающий свет. – И где ж пламя? – Мальчик прищурился и заглянул в самое сердце абажура, придерживая раскачивающийся плафон грязными руками. Он был зачарован. Один стеклянный лепесток упал и разбился возле его ног. – Ой, простите, мисс Глори.

– Ну и ну! Да ты сейчас из штанов выпрыгнешь. Можно подумать, ты электричества никогда не видел. – Цокнув языком, она подняла деревянной рукой осколки и положила в раковину.

– Лектричество, мисс?

Должно быть, это название какого-то волшебства, не иначе.

– Э-лектричество. Ну все, садись. Нужно приложить к твоей шишке что-нибудь холодное. Дай-ка я гляну.

Глори не хотела признаваться, но она столько лет играла в доктора со своими собственноручно сшитыми куклами, что уход за Спицыной раной точно был ей по плечу. Она порылась в шкафчике под раковиной и нашла там старую половую тряпку.

– Это ж все мне в новинках, ну, это э… элект… Дома-то у меня светло от свечей, а не… – Спица схватился за щеки. Как тут все неправильно! Все не так, как дома! Холодное колючее чувство спустилось с его макушки на самое дно желудка. Никогда в жизни он еще не чувствовал себя так потерянно, ему отчаянно требовалась помощь. – Ой, мисс, вы-то не знаете часом, как мне попасть домой, а? – умоляюще спросил он, глядя, как Глори повернула необычный кран и намочила тряпку водой.

– А где твой дом, Спица? Где ты живешь? – Теперь Глори говорила гораздо медленнее, сомневаясь, что у этого бедного мальчика было хоть какое-то образование.

Спица не знал точно, как ответить. Нет, конечно, он знал свой адрес. Мама заставляла Спицу повторять его снова и снова на случай, если он забредет слишком далеко от дома. Он задумался о маме. Она улыбнулась бы ему одними глазами и сказала: «Думай. Если знаешь ответ, просто скажи».

– Я отсюдова… Из Интингтона.

Глори кивнула и приложила тряпку к голове мальчика.

– А откуда именно? Не думаю, что я тебя раньше видела. Я бы наверняка запомнила, – тихо добавила она.

– Мы с мамой и Па живем тута… В одном из домов-то на Швейной набережной, таких, ну, белых, в один этаж, и Петельный мост рядышком…

– Каких таких одноэтажных домов? Там ведь нет домов… Только галерея и магазины… Думаю, ты что-то перепутал. Это какое-то иное место. Ты, скорее всего, потерялся.

– Нет… Ну, да… Но они тама есть, эти дома-то, вот что. Это, вишь, не иное место, это… Это иное…

Глори терпеливо ждала, пока он закончит фразу. Гораздо дольше, чем обычно. Но в конце концов уперла руки в бока.

– Ну же! Выкладывай.

– Иное… время. Место-то что надо, ну, но как бы не сейчас, а в иночас. Мой дом правда стоит тама в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Я не ошибаюся, точно, такой год, мама мне ж его записала.

– Иночас? Нет такого слова, – усмехнулась Глори и тут же пожалела, ей захотелось взять эти слова обратно. Мальчик был в плачевном состоянии, весь дрожал, сидел такой нестерпимо печальный и теребил пальцы. – Спица, мне кажется, ты ушибся сильнее, чем думаешь. Ты же знаешь, что на дворе тысяча девятьсот двадцать восьмой год, да? И что Петельный мост находится в самом центре Интингтона? Там нет места для жилых домов…

– Тысяча девятьсот двадцать восьмой? – выдавил из себя Спица. Он встал на ноги, холодная тряпка упала на пол. Мальчик начал ходить взад-вперед по комнате, как попавшая в западню крыса.

– Да, тысяча девятьсот двадцать восьмой. Думаю, ты напутал цифры, которые написала твоя мама. Тебя даже на свете не было тогда. Какой там год, говоришь? Тысяча восемьсот шестьдесят четвертый? Ты явно моложе меня, а мне шестнадцать. – Она остановилась, ожидая реакции. – А тебе сколько сейчас? Лет десять?

– Двенадцать, – поправил ее Спица и нахмурился, обдумывая зеленый цвет ее слов. Шестнадцать, конечно, ври больше.

– Ой, извини, – сказала Глори и кашлянула. – Мне тоже, – созналась она едва слышно.

Спица не был уверен в том, за что она просит прощения: за то, что решила, будто он настолько моложе своих лет, или за то, что притворилась настолько старше своих, но в любом случае он принял ее извинения и кивнул. Он потянулся к карману рубашки и вытащил обрывок бумаги, на котором мама написала год, 1864.

– Говорю ж… Дома сейчас, ну, иночас тысяча восемьсот шестьдесят четвертый год, – сказал он и дрожащей рукой протянул ей клочок бумаги. – Мама-то тока вчера это написала.

– Ясно. С меня хватит. Кажется, тебе нужно что-то похолоднее ко лбу приложить.

Глория аккуратно убрала обрывок обратно Спице в карман и пошла поискать в шкафчике что-нибудь мягкое, но прохладное.

Спица сунул в рот грязные большой и указательный пальцы и так громко свистнул, что Глори упала на колени и закрыла уши руками.

– Ты что, совсем… – Она замолчала, услышав какой-то звук в коридоре. – Миссис Скор!

Ее голос был ярко-оранжевым: страх. Спица вытянул перед собой руку.

– Нет, нет! Не бойтесь, мисс! Это ж всего-то Сорока!

Спица оголил верхние зубы и пошевелил ушами, пытаясь сделать так, чтобы оранжевый оттенок ее слов превратился в желтый. Этот хитрый трюк нередко смешил его маму. Но девочка так нахмурилась, что он решил не продолжать и обрадовался, когда в комнату наконец влетела Сорока и встала по стойке смирно у него на колене. Спица поднял с пола тряпку и аккуратно повесил ее птице на клюв.

– Принеси чутка снега, Сорока. Вот сюдой набери.

Глори молча сидела, посасывая локон, и во все глаза смотрела на Спицу, а Сорока полетела обратно на снежный двор. Но дольше минуты девочке выдержать не удалось.

– Ты же знаешь, что это ворона?

Спица кивнул.

– Тогда что это за глупость называть ее сорокой?

Она сомневалась, не была ли шишка у мальчика на лбу виновата и в этом.

Спица пожал плечами, но взгляд Глори отчетливо дал понять, что этого недостаточно.

– Ну вот вы-то слышали, чтоб ктой-то назвал пса Псом? Лучше уж звать его Пиратом, ну, если он, значится, любит прогуляться. Или Громом, если от его лая-то вы прям уши затыкаете. А можно даже и Котом назвать, тока б хорошо ловил мышей, – с улыбкой предложил Спица. – Вот что говорю, поймите, это ж не очень правильно давать имя по тому, как кто выглядит-то. – Глори покачала деревянной рукой у себя за спиной. Спица примолк. А каким именем назвали ее? – Важно тока, кто тама что делает. Вона жука называют древоточец, потому что, ну, что ему еще делать? А как дерево-то грызть, так это он хорош.

Глори внезапно расслабила плечи. Она вспомнила, как папа когда-то говорил нечто очень похожее о том, почему они с мамой выбрали для нее такое славное имя, как Глория [6].

– Все ж знают, как ловко сороки-то таскают блестящие штучки, ну а наша Сорока – она как есть лучший охотник за сокровищами. Кладоискалец, во! Она замечает блестящую в грязи монетку аж за добрую милю, куда как лучше любой сороки, – сказал Спица и подумал, понятно ли он вообще говорит. Но Глория улыбнулась, и тогда он добавил: – Она ж и ворует всякие вещички как чертеняка.

Сорока вернулась с кульком снега в клюве и положила его Спице на колени.

– Хорошая работа, – похвалил птицу мальчик.

– Она правда твоя, так ведь?

– Ага, – отозвался Спица и погладил Сорокин хвост.

– Значит, в этом твоя история правдива?

– Ага.

Глори подобралась поближе к Сороке и погладила ее холодный клюв.

– А во всем остальном? Я имею в виду твой дом. Это тоже правда?

– Я ж никады в жизни-то не врал. Ни единого разочка, мисс Глори. – Спица расправил плечи, приложил снег ко лбу и заглянул глубоко в глаза девочке.

И снова Глори приняла его взгляд. Она не отвела глаз, не принялась суетиться и не переключилась на другую тему. Они оба чувствовали себя в безопасности в тот момент. И тогда, вне холодной голубизны занесенной снегом улицы, между детьми возникла особая внутренняя связь.