Поппи любила Пьеро и ни за что не позволила бы ему вернуться к Розе. Она всегда поощряла его привязанность к наркотикам. Если бы Пьеро от нее избавился, он мог бы заниматься массой других вещей. Мог бы стать, например, замечательным юристом или политиком, писателем или послом. Тогда он по праву мог бы общаться с образованными и красноречивыми людьми, но она слишком его любила, чтобы позволить ему стать кем-нибудь из их числа.

К ней заглянула соседская девушка с большим синяком под глазом. Поппи взяла ее за руки и спросила, что случилось. Она усадила соседку за кухонный стол и с ложки покормила яйцом всмятку. Из жестов девушки и ее немногочисленных членораздельных слов, прерывавшихся всхлипами, она поняла, что ей досталось от ухажера за то, что на танцплощадке она танцевала с другим кавалером.

Поппи чуть было не разревелась. Она завидовала гостье. Поппи хотела, чтобы Пьеро на нее кричал. Она хотела, чтобы он приходил в бешенство и оскорблял ее. Любви без гнева не бывает, как не бывает красоты без уродства. Ей требовалось доказательство любви.

Когда Поппи была ребенком, она жила в зловонной, убогой квартирке в районе Майл-Энд с родителями, дедушками и бабушками. Все члены семьи относились к ней с пренебрежением, ругали ее по любому поводу. Она всегда вызывала у них отвращение, потому что была подрастающей девочкой.

Когда Поппи исполнилось десять лет, они с матерью как-то возвращались с рынка домой, нагруженные сумками с едой. Когда они проходили через парк, туда заехала труппа странствующих кукольников. Театра как такового там не было, да они в нем и не нуждались. Местом представления им служила небольшая повозка, запряженная белой лошадью с черными пятнами. На боковой стенке повозки сверкающими буквами цвета падающих звезд было написано: Феерическое кукольное представление Повелителя кукол. Задняя панель повозки откидывалась, и она превращалась в сцену.

Поппи удивилась, что ей позволили посмотреть этот странный спектакль. Мать никогда не разрешала ей делать ничего, что ей нравилось. Ее постоянно заставляли заниматься уборкой, снова уборкой и еще раз уборкой. Но в тот день в парке мать воспользовалась возможностью присесть на скамейку и поплакать. Сумка с картошкой, которую она опустила на землю рядом с собой, тоже горестно склонилась вперед. Поппи оставила печальную мать с картошкой и протиснулась в первый ряд толпы, собравшейся поглазеть на заезжих артистов. А зрелище это, надо сказать, привлекло жителей всей округи. Даже собаки сбежались. Пропустить происходившее они не могли – для них событие такого масштаба было сродни второму пришествию. Кто же, скажите на милость, мог устоять против того, чтобы получить на такое шоу входной билет?

Когда марионетки выкарабкались на сцену, Поппи прижала руки ко рту, чтобы не закричать. Эти странные куклы ожили и глядели на нее. Наяву свершилось волшебство. Так произошла первая в жизни Поппи встреча с искусством. Она полностью изменила все ее мысли о сущности мира.

Шло представление о Панче и Джуди. Кукольная женщина все что-то говорила, говорила и говорила. Она занудно и сварливо донимала куклу в образе мужчины. Она злилась на него за то, что он много пьет. Она бесилась потому, что он пошел развлечься, а ее с собой не взял. Складывалось впечатление, что во рту у нее слишком много слов. Она потому тараторила без умолку, что за слова не было надобности платить.

Поппи от восторга хлопала детскими ладошками. Она знала, что последует дальше. Вся собравшаяся публика это знала. Женщину ждала взбучка! Нельзя было разговаривать с мужчиной в таком тоне. Ни одной женщине нельзя. А эта баба осмелилась! Все собравшиеся чуть подались вперед и стали жаловаться на нее мужчине, хоть у них не было на это права. Почему же они так поступили? Да потому, что все всегда кончалось одинаково. Все собравшиеся прекрасно это знали. Она должна была получить на орехи. Ее должны были поколотить!

Когда в конце концов палка мужчины обрушилась на ее голову, все разразились веселым смехом.

Поппи захотелось очутиться в этой странной повозке. Ей захотелось залезть в нее и прожить там всю жизнь. Когда эта мысль пришла ей в голову, выгнать ее оттуда уже было невозможно. Из-за этого представления она сбежала из дому. А теперь ей страстно хотелось, чтоб на деле свершилось то, что она когда-то видела в кукольном представлении в парке. Ей хотелось неуемной ярости и порочности, сопутствующих любви.

Один мужчина часто проходил по улице мимо Поппи, всегда демонстративно проявляя по отношению к ней враждебность. Она знала, что ничего, кроме неприятностей, от него ждать нельзя, он злобный и вредный. Нос у него был длинный и крючковатый, лицо вызывало отвращение. Такие люди обычно склонны думать о себе либо как о писаных красавцах, либо как о редкостных уродах.

Он предложил ей быть ее сутенером. Сказал, что мог бы о ней гораздо лучше заботиться, чем ее придурковатый сожитель. Вместе они могли бы делать совсем неплохие деньги, и ей не надо было бы больше жить в такой дыре и одеваться как кусок швейцарского сыра. У нее вся одежда была в дырках, потому что они с Пьеро часто засыпали, не загасив сигареты.

Шебуршение угнездившихся на подоконнике голубей напоминало звук тасуемой колоды карт, как будто птицы собирались сыграть в покер. У Поппи начал складываться план.

Она послала пьеро отнести покупателям банки с приготовленным ею кленовым кремом, потом выглянула в окно и дождалась, когда он свернет за угол. Пьеро шел по улице, удерживая на голове три банки, поставленные одна на другую. Все дети показывали на него пальцами и смеялись. На углу один ребенок выпустил воздух из надувного шарика, при этом раздались звуки, напоминавшие мелодию Паганини.

Обычно Поппи не злоупотребляла макияжем. Она экономно относилась к косметике не от скромности, а от бедности – ее было слишком мало. Усевшись со скрещенными ногами на крышке унитаза, она открыла пудреницу с раскрошившимися румянами. Взяла ватный тампон и попудрила носик, хоть румян в пудренице почти не осталось. Несмотря на то что и помада почти закончилась, она нанесла ее на губы в несколько слоев, чтобы они стали ярко-красными.

Потом надела белую блузку с оборкой по вороту и черную юбку. Поппи сбежала вниз по лестнице, вышла на улицу и направилась к дому, у которого на приступке обычно сидел сутенер. Она перед ним остановилась, взяла его за руку и пригласила в гости.

– А парень твой где?

– Он меня бросил.

– С чего бы это? Я думал, вы там вдвоем кайф ловите.

– Да нет, все проще простого. Он вор. Наткнулся случаем на одну дорогущую штуковину, которая в Монреале ни одному барыге не по карману. Вот и дернул в Париж ее толкнуть. Не думаю, что он вернется. Он всегда хотел стать европейцем.

Поппи знала, что ей надо придумать для сутенера такую байку, какую тот раньше никогда не слышал. Особым умом он не блистал и потому обычно верил в то, что было выше его понимания. По дороге к ее дому сутенер приобнял Поппи.

– Будь добр, свяжи меня, пожалуйста, – попросила она его, когда они вошли в квартиру.

– Тебе это нравится?

– Сама толком не пойму. Просто иногда хочется попробовать что-нибудь новенькое.

– Ну и ладно. То есть хочу сказать, мне до этого нет никакого дела. Я всегда на все готов.

Она протянула сутенеру коробку со старыми галстуками, которые собрала, когда работала в борделях. Мужчины часто их забывали, одеваясь в изрядном подпитии. Галстуки напоминали клубок сцепившихся скользких угрей. Сутенер привязал ей руки к стулу, потом заткнул кляпом рот. Она очень надеялась, что Пьеро зайдет в подходящий момент и освободит ее.

Они оба услышали, как Пьеро что-то насвистывает в прихожей первого этажа. Все в гостинице застыли, прислушиваясь к мелодии, которую он передавал свистом. Это был припев песни, посвященной Розе. Он постоянно совершенствовал эту музыку, даже подсознательно.

Распахнув дверь, Пьеро увидел Поппи, за запястья и лодыжки привязанную к стулу. Изо рта у нее торчали желтые трусики. Глаза девушки были широко раскрыты. Она смотрела на разворачивавшиеся в ее маленьком гостиничном номере события, как будто это был самый захватывающий из всех захватывающих фильмов.

– Поппи! – воскликнул Пьеро. – Что здесь происходит?

Он резко повернулся к сутенеру.

– Вы преступник, сэр! Как вы осмелились! Убирайтесь отсюда!

– Это ты отсюда вали. Твоя дама тебе не пара, не по заслугам она тебе. Ты на ней только деньги делаешь. А когда тебе взбрело в голову, отваливаешь в Европу.

– Да я понятия не имею, где эта Европа находится! – крикнул Пьеро.

– Короче, я по-любому больше ее уважаю, чем ты.

– Вы привязали ее к стулу. – Пьеро попытался оттолкнуть сутенера и отвязать Поппи.

Сутенер отвел руку назад и вынул из заднего кармана нож.

– Я тебя сейчас прикончу, приятель. Поначалу не собирался, но ты первый меня толкнул.

Поппи стала бешено корчиться и дергаться на стуле, пытаясь освободиться от пут, чтобы спасти Пьеро, но ей это никак не удавалось. Казалось, Пьеро обречен, и его вот-вот должны были порезать на куски. Поппи удалось выплюнуть изо рта кляп из нижнего белья.

– Беги, Пьеро! – крикнула она.

Но бежать Пьеро было некуда. Входную дверь ему преграждал сутенер, комната была слишком маленькая, и ему осталось только носиться по ней кругами. Сутенер уже стал замахиваться ножом, и Пьеро ничего не оставалось, как выбраться из помещения в окно.

Он поднялся по железной пожарной лестнице, прицепившейся к зданию как виноградная лоза. Вопрос о том, почему он решил подняться вверх, вместо того чтобы спуститься вниз, можно считать либо метафизическим, либо теологическим, но ответа он ни в каком случае не имеет. Пьеро полез вверх, и сутенер последовал за ним по пятам.

В руке преследователь сжимал нож. Он держал его так, чтобы пырнуть Пьеро, как только представится случай. Из ближайшего окна высунулась девочка и дала Пьеро столовый нож, чтобы ему было чем защищаться. Перед этим она как раз им мазала на тост клубничный джем. Казалось, что красный джем на кончике ножа – это кровь из только что нанесенной раны.

Добравшись до конца пожарной лестницы, Пьеро повертел ножом так, будто это была дубинка. Дети на балконе третьего этажа при виде этого захлопали в ладоши. Хоть в эстетическом отношении это произвело сильное впечатление, от страха сердце сутенера в пятки не ушло. Он вырвал у Пьеро нож и направил на него оба лезвия, выглядевшие как рога быка, готовые пронзить юношу.

С веревок свисали простыни, напоминая верх огромного, пестрого, латаного-перелатаного циркового шатра.

Выбравшись на крышу, Пьеро побежал к другому ее краю. Сутенер бросился за ним. Добежав до конца крыши, Пьеро сразу понял, что оказался в ловушке. Он заметил лестницу и перекинул ее с одного дома на другой. Между зданиями разверзалась пропасть. Девчушка, прыгавшая во дворе через скакалку, остановилась и крикнула по-французски:

– Поглядите наверх!

Все высыпали из квартир посмотреть, что там происходит. Одни столпились на площадках пожарных лестниц, ставших похожими на театральные ложи. Другие расселись по краям крыш, свесив ноги вниз, как будто заняли самые дешевые зрительские места на галерке. Многие кричали Пьеро, чтоб он не вздумал переходить по лестнице на другую крышу, что такое у него ни за что не получится.

Солнце светило ему в голову как огромный прожектор, свет был очень яркий и жаркий. Он вдруг испугался, что могут загореться его крылья.

Зрелище и впрямь было потрясающее. Пьеро в потертом своем костюме выглядел потрясающе. Все ахнули и смолкли, наблюдая, как он на цыпочках начал перебираться по лестнице на соседнюю крышу. Желая сосредоточиться, Пьеро что-то мурлыкал себе под нос, аккуратно переступая с перекладины на перекладину. Он ведь всегда прекрасно умел сохранять равновесие. Под ногой треснула перекладина. Он расслышал этот звук так отчетливо, как если бы в его собственном теле сломалась кость, и скользнул с лестницы вниз.

Пока он падал, в памяти вспыхнула картина, как им с Розой захотелось поиграть в парке, когда они были маленькими. Они зашли на игровую площадку, забрались на гимнастическую сетку и свесились с нее вниз головой, глядя друг на друга. Оставаясь в этом положении, они продолжали разговор. Он представил себе тогда, что она русалка, свисавшие вниз и казавшиеся невесомыми волосы придавали ее облику таинственный вид. Пьеро улыбнулся воспоминанию.

И тут же ударился о землю.

На него вспрыгнула кошка. Она подняла лапу и показала острые когти, напоминавшие лезвия выкидных ножей.

Поппи распахнула стеклянные парадные двери гостиницы. Ей удалось отвязаться от стула, но галстуки, которыми были связаны руки, еще свисали с запястий. Она сбежала по ступеням вниз и склонилась над Пьеро. Он лежал на спине с закрытыми глазами. Вид у него был такой спокойный, что его легко можно было принять за мертвеца. Но рот его открывался и закрывался, как у брошенной на палубу корабля рыбы, которая вот-вот должна была испустить дух и думала при этом о том, что знала ведь, что такого жирного червяка ей подсунули неспроста. Поппи взяла Пьеро за руку и склонила голову к его лицу.

– Пожалуйста, скажи Розе, что мне очень жаль, хорошо? – проговорил Пьеро. – И неважно, что я понаделал столько глупостей, она была для меня единственной.

Поппи отпрянула от него и села рядом. Если бы вы хоть немного знали о ее прошлом, то могли бы предположить, что ей было по плечу совладать почти со всем. Она ублажала мужчин ртом под лестницей, а когда те кончали, вставала, отряхивала с колен налипшие камешки – как маленькие бриллианты – и потом как ни в чем не бывало выходила на улицу и шла своей дорогой.

Но всякому терпению есть предел. Она так тщательно готовила для него эту постановку, а его последние слова были обращены к Розе! Розе? Та за столько лет ради Пьеро пальцем о палец не ударила, а теперь он ей свои последние слова посвящает?

Сутенер, уже спустившийся с крыши, отвел взгляд от юноши на тротуаре, взглянул на Поппи и протянул к ней руку.

– Милашка, – шепотом произнес он.

Она вложила в его руку свою. Серебристый ключ от номера в гостинице выпал у нее из кармана, как спала чешуя с Русалочки в тот миг, когда она стала человеком.