– Плавать пришли? С утра бы плавали! Пасха, сижу тут из-за вас троих, – проворчала бабка-гардеробщица, протягивая Ларисе номерок.

– Почему же из-за троих? – вступилась женщина с плоской грудью и выпирающими зубами. – Нас гораздо больше!

Мужчина на соседней дорожке плавал с размахом. Громко фыркал. Колотил волосатыми руками по воде. Вот он проплыл мимо Ларисы, обдав ее обильными брызгами.

«Бугай», – подумала Лариса, с ненавистью посмотрев на его спину.

В другой раз, когда они плыли навстречу друг другу, ей показалось, что он подмигивает.

Лариса долго стояла под душем, закрыв глаза. В соседней кабине мылись две подруги-пенсионерки, по очереди становясь под струи воды.

– Михална, спину потри.

Купальщица с круглым розовым животом и тощими синеватыми ногами терла спину другой – низенькой и грудастой.

– Яйца-то покрасила? – спросила она, елозя мочалкой.

– Кому красить-то? – гоготнула низенькая.

Пузатая смущенно заулыбалась.

Лариса посмотрела на свой гладкий живот со шрамом после аппендицита, на увядшую грудь. Здесь, в душевой, ей казалось, что разница между молодым и старым телом совсем невелика. Высокие-низкие, полные-худые, молодые-старые. Мокрые, мыльные, с прилипшими волосами. Одинаковые.

– Куличи не стала печь – купила, – сказала низенькая. – Не получаются.

– Освятила?

– С утра еще. Вечером сын приедет. С внуками.

Лариса быстро высушила короткие волосы, вышла в холл. Звякнул телефон. Она так поспешно полезла в сумку, что сломала ноготь. Аптечная служба сообщала о падении цены на гидрохлоротиазид. Лариса с досадой посмотрела на ноготь.

Полгода никто не звонил. Ни мужчины, ни родственники, ни подруги. Даже начальник, которому раньше все время что-то было нужно. Все будто договорились забыть о ней.

Лариса села в кресло. Вопреки дурному настроению, после плавания и душа по телу разливалось приятное тепло. Мимо прошли пенсионерки. В одежде они казались старухами.

– Отдыхаете? – к ней склонилось лицо, в котором она не сразу признала «бугая».

– Да, – сухо сказала она.

– Вы на машине?

– Нет, – сдержанно ответила она, – я тут недалеко.

– А я тут на машине.

Мужчина уверенно рулил, поглядывая на Ларису. Он был немолод, но той крепкой мужской породы, которая привлекательна до старости. На руке поблескивали массивные часы.

– Ну что? Домой вас везти?

– Да.

– Планы на вечер есть?

– Какие?

– Вот и я спрашиваю: какие? Яйца-куличи?

Лариса засмеялась, вспомнив теток в душе.

– Хорошо. Едем домой… ко мне.

Лариса смутилась.

– Боитесь, что ли? – мужчина весело поглядел на нее. – Ну, хотите, я паспорт покажу?

Лариса опять смутилась:

– Что вы, зачем…

На мебели лежал толстый слой пыли. Оранжевые шторы резко выделялись в серой комнате. Лариса подумала бы, что в квартире никто не живет, если бы не толстый и как будто тоже пыльный кот, который выбежал им навстречу.

Мужчина проворно расставил на столике коньяк, колбасу, вымыл виноград. Налил.

– Вообще-то еще пост, – сказала Лариса.

– А вы поститесь, что ли?

– Да нет… просто помню.

– Капельку, за знакомство.

Бутылка коньяка в его руке казалась игрушечной. Лариса выпила, поморщилась. Растерянно улыбнулась. Взяла кусочек колбасы с блюдца. Он сразу разлил еще и тут же выпил. Сел вполоборота к Ларисе, протянув руку у нее за спиной. Она нервно повела плечами.

– Замерзла, что ли?

Окинул ее нахальным взглядом. Придвинулся.

Она отклонилась.

– Вы что?

– Давай на ты.

Она еще отодвинулась. Он усмехнулся. Положил руку на ее острое колено. Лариса вдруг подумала об удобном, поношенном бюстгальтере, который она надела утром.

– Слушай, хватит. Ты ж… не на чай с куличами шла.

Она встала:

– Я пойду!

Он схватил ее за запястье, сильно дернул. Лариса плюхнулась назад на диван. Он обхватил ее плечи как будто ласково, но крепко. Зашептал на ухо:

– Ну что ты. Что ты…

Притянул к себе. Коротко чмокнул в губы. Она хотела вывернуться, но не смогла и уткнулась носом в расстегнутый ворот его рубашки, почувствовав резкий запах одеколона. Его рука легла Ларисе на плечо и потянула ее вниз. Пуговицы скользнули по лицу, царапнув лоб.

Он закурил, глядя, как она мечется по комнате, собирая вещи. Как, стыдливо сутулясь, одевается, оскорбленная собственной наготой.

В коридоре, прежде чем открыть дверь, он порылся в куртке, протянул деньги:

– На такси. И… пригодится.

Она подняла бесцветные от унижения глаза.

– Не переживай – я чистый. Каждый месяц проверяюсь.

Помолчал. Потом, не зная, что еще сказать, добавил:

– С праздником.

Она стояла, прямая и страшная в своем старомодном пальто. Выбежал кот. С урчанием стал тереться о ее ноги. Мужчина клацнул замком.

Поздно вечером, уходя из квартиры, он заметил под вешалкой пакет. Заглянул. Купальник, влажное полотенце с аляповатым рисунком, растрепанная мочалка. В уголке пакета лежало розово-голубое пасхальное яйцо, аккуратно завернутое в бумагу.

Он на секунду замер над жалкими этими вещами, почувствовав что-то вроде тоски. Торопливо вышел из квартиры, подошел к мусоропроводу. Ржавый ящик не выдвигался до конца, он затолкал пакет в щель и с силой прихлопнул. Жалобно хрустнула яичная скорлупа. Пакет с тихим шелестом полетел вниз.

Мужчина выругался и вызвал лифт.

А над городом поплыл колокольный звон, возвещая, что намучившийся одинокий Бог в очередной раз воскрес.