Жена пришла под утро и принялась деловито громыхать посудой на кухне. Вязов лежал в своей комнате и слушал, как зажглась газовая конфорка, закипела вода в чайнике, полилась в чашку. Ложечка нежно зазвякала в чашке. Жена пила кофе.
Вязов не спал почти всю ночь, и теперь эти звуки его убаюкивали. Как когда-то давно в больнице, куда его положили, чтоб удалить какой-то отросток на ухе. Голодный, так как перед операцией сказали не есть, он лежал под боком у мамы, и ему было страшно и интересно. А по коридору проносили инструменты в металлических коробочках, катили кого-то на каталках, уборщица терла шваброй пол и шумно отжимала в ведро тряпку.
– Не бойся. Это быстро. А потом сразу кушать пойдем, – шептала мама и гладила его по голове.
И ему стало так хорошо и спокойно, что он задремал.
Медбрат, который пришел забирать его в операционную, сказал матери:
– А парень-то у вас с железными нервами.
Вязов задремал, а когда проснулся, было тихо.
Он накинул халат, вышел из комнаты. В коридоре стояли женские сапоги, дверь в ванную была приоткрыта и там горел свет.
Он заглянул туда. Жена собирала в косметичку какие-то флакончики.
– Привет, куда собралась? – спросил Вязов, потягиваясь.
– На работу.
– Так ты только с дежурства.
– Я была не на дежурстве.
Жена обернулась и вызывающе посмотрела на Вязова. У нее были красные глаза.
– Тебе там спать, что ли, не давали?
– Давали.
– А зачем тебе на работе шампунь?
– А зачем ты строишь из себя дурака?
Вязов пожал плечами и пошел на кухню.
Стол был вытерт, посуда вымыта и расставлена. От кастрюли с бульоном шло приятное тепло.
Вязов не спеша сварил себе крепкого кофе. Налил в кружку, закурил и вышел в коридор. Жена уже одевалась.
– Слушай, – сказал Вязов. – Я, как чукча в том анекдоте, спрошу: чё приходила-то?
– За шампунем.
– А-а, – кивнул Вязов. – А суп зачем сварила?
Жена молча застегнула молнии на сапогах. Открыла дверь.
– Стой, – сказал Вязов. – Подожди минуту.
Он снова ушел на кухню. Вернулся, держа в руках трехлитровую банку, в которой, как уродец в кунсткамере, плавала в бульоне половина курицы.
– На. Забирай.
– Куда?! На работу?
– Ну да. Придешь, вымоешь голову. И захочется тебе супчика похлебать. А он вот он, тепленький!
Держа банку за крышку, Вязов протянул ее жене. Крышка соскочила, и банка упала к их ногам, залив пол и тапки Вязова бульоном.
– Какой же ты идиот, – беззлобно сказала жена и пошла к лифту.
– А ты жирная! – крикнул Вязов.
Он стоял в мокрых теплых тапках и разглядывал эту полную немолодую женщину у лифта, с ужасом чувствуя, что она снова ему интересна.
– Лена? – позвал он.
– Что?
– А ты понимаешь, кто ты?
Жена устало посмотрела на него.
– Ты старая толстая пизда, – сказал Вязов и улыбнулся, как человек, который смешно пошутил.
Приехал лифт. Жена вошла. Двери закрылись.
Вязов пошел на кухню и допил кофе. Потом подобрал банку с курицей, выпил остатки бульона, вытряхнул мясо на стол и прямо так, без тарелки, съел. Он обсосал косточки и попытался выложить из них то самое слово, которое сказал жене. Косточек не хватило.
Вообще, надо было хорошенько все обдумать. Но думать не получалось. Вместо этого позорно хотелось жрать. И пить. Вязов встал с дивана и набрал кружку воды из-под крана.
Смешно убиваться из-за жены, которая осточертела ему еще в прошлом веке. Двадцать лет прожили. Ну и что? Да и что значит прожили?
Вязов и не помнил особо их жизни в эти двадцать лет.
Сначала он доучивался во ВГИКе. Потом делал свой первый фильм. Потом свой второй очень важный фильм. Он жил в съемочных павильонах, городах, гостиницах. Жену помнил очень смутно. Она вечно что-то стирала, гладила, собирала чемоданы. Лежала в темноте рядом, когда он обдумывал сцену, которую собирался снимать утром. В сущности, вместо нее мог быть кто угодно.
Полностью она появилась лет пять назад, когда выяснилось, что детей у них не будет. Что заказы на фильмы после двух трескучих провалов он перестал получать.
Жена оказалась усталой крупной женщиной. А он все еще тот же шустрый курчавый мальчик. Ну, немного алкоголик. Но кто сейчас не алкоголик? Все приличные люди пьют, время такое.
Рядом должен быть человек, который тебя понимает. А не который смотрит на тебя так, что сразу понятно, что ты не оправдал его социокультурных ожиданий. На хрена такой человек рядом. Вязов и сам отлично понимал, что и как он оправдал.
Он пошел и снова лег на диван. Уставился на тополь за окном. Сказать, что жена совсем его не понимала, тоже было нельзя. Ведь знала же она, что с утра ему будет хотеться есть. Курицу вот сварила. Хотя сама не спала. А раньше она вообще много его поддерживала. Расстраивалась из-за провалов. Сводила концы с концами, когда не было денег. А как здорово она хохотала над его шутками!
Вязову стало жалко Ленку, и это никуда не годилось. Жалеть бабу, которая променяла его, Вязова, на какого-то мужика с работы. Почему на какого-то? На того блондина с залысинами. Точно. Он еще шкаф помогал им из «Икеи» привезти. Здоровый такой, широкий мужик. Под стать этой корове.
Вязов вскочил с дивана, пошел в гостиную и с ненавистью осмотрел шкаф.
Точно. Она еще советовалась с этим лысым хреном, куда поставить. Потому что Вязов сказал, что ему по барабану этот шкаф. Ему он сто лет не нужен. Зачем шкаф человеку, у которого один свитер и брюки? У него плохо шел тогда сценарий. А жена и этот увалень долго и по-семейному что-то обсуждали и наконец установили шкаф в углу. Гениально! Если распахнуть дверцу, она резко бьется о стену. Увальни безмозглые.
Вязов взял телефон и набрал номер жены. Ответила она довольно быстро.
– Привет, – ехидно сказал Вязов. – Ты на месте? Голову уже помыла?
– Что случилось?
– Ничего. Хочу, чтоб ты свой уродский шкаф забрала!
– Тебя только это беспокоит?
– В общем-то да. Он тут ни к селу ни к городу.
– Хорошо. Мы заберем.
– Мы?
– Разумеется. Я же одна его не унесу.
– А ты попробуй. Вряд ли он тяжелее того креста, который ты тащила все эти годы.
– Будешь хамить, – спокойно сказала жена, – я сброшу вызов.
– Ладно, – сказал Вязов.
– Это все? – спросила жена.
– Пока да.
– Тогда я продолжу работать, – жена сбросила вызов.
Вязов с озлоблением раскрыл шкаф. Он был наполовину пуст. Слева висело то, что жена носила сейчас. Негусто. Справа висели старые вещи, с которыми они с женой не могли расстаться. Старинный красный галстук трогательно прижимался к коричневому платью в мелкий цветочек. Там же справа висел серый костюм Вязова, который был ему теперь не мал, а, наоборот, велик. Они с Ленкой были одеты в это на первой премьере: она в скромном платье, он в шикарном костюме с красным галстуком. Не все отзывы были тогда хорошими, Вязов психовал, спорил с критиками, в конце концов потерял самообладание и выбежал из зала.
Потом они ехали в такси домой, Ленка обнимала его своими полными сильными руками и говорила:
– Ты мой самый лучший, самый гениальный! Они все дураки. Дураки. Дураки.
И он ей верил! Этой хитрой корове. И тогда, и потом. Общался только с подхалимами, гнал от себя тех, кто его критиковал. И вот приплыл. Дерево, диван и шкаф. И галстук, модный двадцать лет назад. Взять и повеситься на нем в этом шкафу, который жена притащила со своим любовником.
Вязов перекинул галстук через перекладину и попробовал на крепость. Галстук был советского изготовления, из натурального шелка и выдержал бы двух Вязовых.
«Приедут за шкафом, – подумал Вязов. – А тут я висю и воняю. Картина маслом».
Он вспомнил подобную сцену из какого-то сценария: обиженный муж вешается на перекладине гардероба. И как он, тогда еще молодой и бойкий режиссер, разнес в пух и прах этого сценариста, обвинив в дурном вкусе и отсутствии фантазии. «Зачем выбирать самые примитивные варианты, – отчитывал он сценариста. – Включайте фантазию, думайте, ищите менее пошлые выходы».
Вязов достал из шкафа костюм и примерил. Костюм болтался, но сидел неплохо. И галстук винтажный, снова можно носить. Вязов завязал галстук. Надо же, столько лет не завязывал – а руки помнят. Руки помнили и галстук, и жесткую кинопленку, которую он просматривал на свет, и мягкую Ленкину ладонь, которую он мял, как маленький, в такси, а Ленка его гладила и баюкала и говорила: «Это гениальный фильм. Они просто завидуют».
Зачем ей тогда было врать? Кстати. Сегодня он еще не смотрел почту. Может, по тем двум заявкам ответили. Да и не факт, что Ленка ушла совсем. Вон в шкафу почти всё на месте. Кому она нужна, корова старая. Помыкается и вернется.
Вязов вспомнил про вторую половинку курицы и, захлопнув шкаф, пошел на кухню.
Вязов проснулся в сумерках. Окна дома напротив уже мутно светились в серой взвеси ноябрьского вечера. Уверенный, что Ленка дома, он прислушался. Было неприятно тихо, только лифт гулко елозил за стеной, развозя жильцов по их бетонным ячейкам. Вязов представил дом в разрезе. Себя, лежащего на кровати, и лифт с людьми, то возносящийся вверх, то спускающийся ниже той плоскости, в которой пребывал он, Вязов. Пассажиры лифта в его воображении выглядели как персонажи Босха.
Вязов и раньше часто вот так просыпался в сумерках. Но почти сразу приходила жена, шуршала в коридоре, потом на кухне. Заглядывала к нему. Говорила что-то ироничное, но не злое. Потом звала ужинать.
«Не может же человек работать две ночные смены подряд, – думал Вязов. – Не война же». Он поискал в изголовье телефон, чтоб позвонить.
Телефон оказался разряжен.
Вязов сел и сунул ноги в тапки. Один тапок был неприятно влажным, и Вязов вспомнил утро.
Застывшие кружки жира неаппетитно плавали на поверхности бульона. Стоило бы сходить в магазин, но Вязову не хотелось видеть людей. Разве что Ленку. Он к ней так привык, что она была вроде и не человек, а часть его бытия.
Теперь она где-то болталась, собираясь стать частью бытия чужого.
Вязов поставил чайник на огонь, швырнул тапок в ванну и включил воду. Он вспомнил, что у него висит сценарий, который он обещал сам себе дописать еще в прошлом месяце. Потому что какой-то человек заинтересовался им, Вязовым. Но события в сценарии он плохо приладил друг к другу, история не получалась. Только сексуальные сцены были хорошо и небанально прописаны. Вязову они всегда удавались. Может, ему вообще стоило пойти в порноиндустрию. Там нормально. Но операторы говно.
Чайник закипал со свистом уходящего поезда.
Голая Ленка зачем-то всплыла перед глазами Вязова. Полная, доверчивая. Стояла и улыбалась. Ни разу ему не пришло в голову снять ее хотя бы в эпизоде. Были другие – поджарые, темпераментные, жгучие. А Ленке хватало деликатности не лезть и не просить. А ведь она артистичная. Звонкая женщина. Вязову нравилось ее смешить. Спал он с теми, другими – темпераментными, жгучими. А с Ленкой они смеялись. Она улавливала его юмор с половины реплики. Они могли часами ржать как сумасшедшие. Потом перестали.
Почему? Он перестал быть остроумным? Был ли он остроумным? Не выдавал ли за смешное ту пульсирующую злость, которая всегда жила в нем, то поднимаясь на поверхность, то уходя глубоко внутрь. Эта злость была хороша в постели, выдавая себя за страсть. Теперь эта злость съела Вязова. Съела и выложила из косточек слово «пизда».
Господи, сколько слов сказано за жизнь. На десять фильмов хватило бы. А начинаешь писать-снимать – молчание. Пустота. Вот двое плывут в лодке, молчат. Снимаешь их, снимаешь. И вроде длиннота ужасная, а хочется еще. Чтоб еще вот так плыли и молчали и смотрели. Это была как раз одна из тех сцен в последнем фильме, которую долго высмеивали критики. Тоже мне. Ценители. Не всякой жизни хватит на пятнадцать минут такой вот лодки с молчанием.
Вязов пресек внутренний монолог, хватанул чая и обжег рот. За дверью послышалось шевеление, шорох пакетов. Стукнув дверью, сосед вошел в свою квартиру.
Вода шумела. Ванна наполнилась, а тапок плавал сверху, не желая тонуть. Он покачивался, как отважный корабль на бурлящих волнах. Вязов выключил воду, присел на корточки, толкнул тапок. Он поплыл, оставляя по бокам волны. Потом уткнулся в блестящую белую стену. Вязов развернул его и толкнул снова. Тапок поплыл. От воды шел пар. Было тепло и сонно. Вязов встал, переступил бортик ванной и лег в воду, положив «корабль» себе на грудь.
«Наверное, я долбанулся», – подумал Вязов, засыпая с детским облегчением.
Он был уверен, что потом его растолкают и скажут, что всё. Что неправильный отросток удалили и что он теперь, как все. Хороший, здоровый мальчик. И впереди у него большая и счастливая жизнь.