Наступила середина жаркого лета. Дассария объезжал селения и пастбища своих племён, навещая вождей, гостя у них и интересуясь всем, что у них происходило. Люди радовались его приезду, собирались в его временной походной ставке, устраивали празднества, используя такой редкий случай для отдыха. Он не утомлял их долгим пребыванием и продолжал свой путь.
Одиннадцатилетний первенец Тимея и Тафуц, имевших к этому времени ещё троих детей, наречённый Дассарией именем Диввона, отданный ему на правах сына, постоянно находился при нём. Мальчик знал об истинных родителях, но к Дассарии относился как к отцу и называл его соответственно. С ним он стал жить с полугодовалого возраста. Шли годы, Диввона рос на радость всем родным крепким и смышлёным мальчиком. С отцом они понимали друг друга с одного взгляда и были неразлучны. Везде, где бы ни пребывал Дассария, его сын был рядом с ним. Долгие зимние вечера они всегда коротали вместе. Дассария рассказывал ему о славных предках, о жизни саков, о приходе греческого царя Александра, о хуннах и, конечно же, о дружбе и своих друзьях. Ребёнок внимательно слушал его, впитывал каждое его слово, задавая ему вопросы, получая ответы на них, с восхищением открывая для себя мир, задумываясь над его удивительными проявлениями. Ему было интересно всё: и то, что окружало его, и то, что происходило в других землях. Очень скоро он уже разбирался в иерархии власти, так же, как и в организации военной службы. Он много и упорно тренировался, желая в совершенстве овладеть столь сложным воинским искусством, и на глазах отца добивался успехов в этом непростом, но очень важном деле. С раннего возраста узнав, кому он доводится сыном и кем является сам, он вёл себя подобающе, часто спрашивая отца о том, с кем и как он должен вести себя, о чём говорить и в каких случаях молчать. При встрече с Тимеем и Тафуц он обязательно останавливался, замирал и почтительно склонял голову, поступая так, как научил его отец. Они также с почтением приветствовали его, тем самым подчёркивая его высокое положение, и только после этого подходили к нему и очень нежно и ласково обнимали его, в первую очередь проявляя интерес к самочувствию его отца.
Вот и теперь он следовал рядом с отцом. Они приближались к селению вождя Пунта. Вдалеке следом за ними появилась группа всадников. Заметив её, от двух сотен охраны царя отделилась полусотня и быстро направилась к ней навстречу. Преследователем оказался Цара с небольшим отрядом. Он сообщил Дассарии, что его людям стало известно о плохом состоянии шаньюя Мотуна, который в прошедшую ночь потерял сознание и пока не пришёл в себя.
За все прошедшие годы противостояния хуннам многие саки уже стали понимать их язык, как, впрочем, и те успешно овладевали их языком, что давало возможность разведке обеих сторон быть более информированной о событиях, происходящих на противоположной территории. Выслушав Цару, Дассария повернул в ставку, выслав к вождю Пунту гонца, дабы тот не ждал его прибытия к себе.
Как только Куту сянь-ван узнал о значительно ухудшившемся здоровье шаньюя, сразу же примчался к нему в главное становище. Мотун находился в своей юрте под присмотром опытных сиделок. Он пережил ночь, но по-прежнему в сознание не приходил. Никто не мог знать, в какой момент ему стало плохо, лишь ранним утром прислуга обнаружила, что он не поднялся и даже не открыл глаз. Судя по тому, как он лежал и во что был одет, можно было предположить, что всё произошло с ним во сне. Он дышал ровно, но его дыхание было каким-то слабым, словно могло прерваться в любой момент. Куту сидел у его изголовья, вытирая с его лица лёгкую испарину. В селении царила тишина. Из него вывели весь скот и всех собак. Люди молча занимались своими обычными повседневными делами, настороженно поглядывая в сторону юрты властителя. Так прошёл день, но особых перемен, свидетельствующих об улучшении либо ухудшении состояния шаньюя, не случилось. Опустилась ночь. Решив немного отдохнуть, Куту отправился в отведённое ему жилище.
Дассария, несмотря на весеннее ошеломляющее поражение аримаспов и даиев, внутренне относился к шаньюю хуннов с большим уважением. О таком достойном противнике он не слышал никогда и сравнивал его лишь с греческим царём Александром, с которым, хоть и не довелось ему вести такой масштабной войны, но соприкоснуться пришлось. Являясь потомком великих завоевателей, он всем своим разумом осознавал действия каждого из них и воспринимал их обоих как равных своим прославленным предкам, потрясшим когда-то мир. Видя всё, что творится в последнее время в землях саков, не имея возможности благостно влиять на ход происходящих событий, он до боли в душе переживал по поводу утраченного единства среди союзов племён и сильно расстраивался таким печальным итогом, ведущим к неминуемой и окончательной потере их былого могущества. Ко всем прошедшим войнам с хуннами, принесшим и радость побед, и горечь поражений, он относился как к обычным проявлениям сложной и многогранной жизни. Главное же для него отныне заключалось в другом. Всем нутром он чувствовал, что время господства саков в своих некогда обширных и необъятных просторах, значительно уменьшенных и сжатых теперь, начало стремительно угасать. Он всячески старался отгонять от себя тяжкие мысли о том, что когда-то в будущем на этой земле не останется ни одного вольного сака, но думы об этом назойливо появлялись в его голове, изматывая душу и болью пронзая сердце. Всё нараставшее ощущение неотвратимости такого смутного и худого грядущего, особенно усилившееся после ухода в неизвестность всех племён аримаспов и даиев, уже не покидало его ни на миг. Он уже не помышлял об освобождении бывших сакских территорий, захваченных хуннами. Все его мечты и желания были направлены на заключение прочного и долговечного мира с ними. Он не знал, как царь племён хаомоваргов Калтаган отнесётся к его предложению, но в том, что царь исседонов Шангал не поддержит его, он был уверен, так как тот потерял в ходе войны многие свои земли и никогда не оказался бы от попытки вернуть их. Царь тиграхаудов Даввий в этом случае был для него предсказуем. Вернув свой народ на исконно родные земли, когда-то принадлежавшие ему и вновь радушно выделенные Дассарией, он не потерял ничего и не мог иметь особых претензий.
До отбытия к вождям племён Дассария направил к союзникам послов и с нетерпением ждал их возращения. Как он и предполагал, Даввий полностью разделял его мнение. От двух других царей ответы вскоре были также получены им, но, к его изумлению, каждый из них буквально потряс его своим содержанием. Вопреки его ожиданию, Шангал выразил согласие на заключение мира с хуннами. Калтаган же по непонятным причинам в одностороннем порядке расторг договор о союзе и с массагетами, и с исседонами, и с тиграхаудами и вышел из него, сославшись на невозможность продолжения исполнения принятых на себя обязательств. Дассария понял его действия по-своему. Пройти в земли хаомоваргов, беспрепятственно минуя всех остальных саков, хунны не могли, и поэтому царь Калтаган оставался защищённым от них без всяких ненужных для него договорённостей. Это был опасный ход и на первый взгляд выглядел весьма удобным для него. Единственное, чего не мог взять в толк Дассария, обдумывая поведение Калтагана, заключалось в том, что в случае нападения на хаомоваргов врага со стороны их южных границ они оставались в полном одиночестве и не смели надеяться на помощь собратьев. Как бы там ни было, но Дассарии удалось заручиться поддержкой двух союзных царей, наделивших его правом от их имени вести переговоры о мире с властителем хуннов. Используя подходящий, как он полагал, момент, связанный с болезнью шаньюя Мотуна, он стал собираться в дорогу, впервые решив лично прибыть в его ставку, тем самым выразив и уважение к его возрасту и состоянию, и почтительное отношение к его народу, при этом преследуя лишь одну важную цель – мирное добрососедство.
В полночь Куту сянь-вана разбудили. Шаньюй Мотун пришёл в себя. Куту тихо вошёл в его юрту. Властитель лежал с открытыми глазами. Приблизившись к нему, Куту опустился на колени. Шаньюй повернул к нему голову. Его взгляд был осознанным и ясным.
– Великий шаньюй, как ты себя чувствуешь? – проникновенно спросил Куту и коснулся его руки.
– Я выспался, – шутливо ответил тот и улыбнулся.
Куту не понял его. Шаньюй облокотился, опустил с лежанки ноги и присел. Куту подался к нему и хотел помочь, но тот в запрете выставил ладонь, усмехнувшись чему-то, кивнул и предложил ему сесть.
– Ты ещё молод, чтобы знать всё о стариковских уловках, – довольно странно начал шаньюй. – Ничего, это поправимо, дай срок. А вот спешить к этому не нужно. Всё придёт само. Ум – это не только способность мыслить, это ещё и знание житейских премудростей. Долог путь того, кто беспрестанно находится в поиске всего нового и своевременно соединяет эти два бесценных дарования, умело используя их для своего же блага. Только мысли нарождаются в голове, а всё остальное скрыто во внешнем мире. Оно и видно и не видно, и слышно и не слышно. Всё зависит от внимательности и вдумчивости человека. Вот где и в чём кроется загадка жизни. Подметить, распознать, запомнить и применить разбросанные в окружении знаки – это и есть суть разумного бытия, из которого складывается и накапливается то, что мы называем великий опыт, а вернее, мудрость. Она и есть то единственное в людском существовании, чему нет предела. Вижу, ты удивлён. Хорошо, объясню проще. Я тут решил немного отдохнуть от праведных дел, заодно и узнать, кто и как в моём близком окружении относится к моей немощи, а в итоге и ко мне. Что ж, скажу тебе откровенно, что своими наблюдениями я не разочарован. Конечно, не всё было мне по нраву, но, в общем, получилось довольно неплохо. Почти все приближённые мне люди уважают и почитают меня достаточно искренне. Кое-кто из них даже жизни не представляет без меня. Вот это-то меня и расстраивает немного, а всё потому, что они всецело поглощены только бездумным подчинением, а вечных правителей не бывает. Нужно всегда свято исполнять волю своего властителя, но при этом не терять головы и быть готовым жить и действовать самостоятельно. Так учил меня мой отец. Ты, мой дорогой племянник Куту, как я уже убедился, умеешь совмещать эти два дела. Я рад тому, что у меня есть такой сородич, как ты. Мне недолго осталось жить под этим небом, но я спокоен за будущее своего народа, коль им будешь править именно ты, Куту. Я верю в тебя и не считаю нужным скрывать этого. Есть ещё один человек, достойный заменить меня и быть над всеми хуннами, но он очень далеко да и жив ли, неизвестно. Вестей давно не было от него. Ты понял, о ком я говорю?
– Да, великий шаньюй, я понял. Это твой старший племянник Киок сянь-ван, – склонив голову, ответил Куту.
– Верно, это он. Надеюсь, ты не удручён сказанным мною? – пристально взглянув ему в глаза, вновь спросил Мотун.
– Нет, великий шаньюй, мне по сердцу любое твоё решение. Киок сянь-ван во многом превосходил меня и более моего достоин твоих милостей, – также уверенно ответил Куту.
– Что ж, это слова истинного сянь-вана и верного подданного. Теперь же мы с тобой поговорим о более насущных мирских делах, требующих нашего особого внимания. Слухи о моём нездоровье наверняка уже достигли ушей всех сакских царей. После учинённого тобой невиданного разгрома они явно присмирели. Часть их племён, похоже, навсегда покинула свои земли. Они от этого значительно ослабли. Что-то мне подсказывает, что очень скоро они захотят появиться здесь, ещё не имея желания покориться, но уже будучи готовые преклониться. Долгая война с нами да к тому же все эти последние события, потрясшие их земли, измотали их весьма основательно. Но недооценивать их возможности нельзя. Они, подобно раненому могучему зверю, способны на нанесение последнего, но сильного удара. Мы должны учитывать это. Нам ни к чему добивать их. И для этого есть две причины. Во-первых, нам хватает всего того, чем мы завладели за эти годы. Любое излишество, алчная ненасытность или же непомерное стремление всегда имеет очень вредные и необратимые последствия. Слишком большую территорию невозможно оберегать надёжно и своевременно. Распылять силы в нашем положении смертельно опасно. Грубейшей ошибкой для нас может стать и доведение целого народа до отчаяния. Во-вторых, нам пока ничего не известно о тех странах, что расположены в землях южнее саков. Так стоит ли рисковать жизнями тысяч хуннов и всем нажитым ими добром ради пустого любопытства? Думаю, нет, не стоит. Для нас гораздо удобнее и выгоднее во всех отношениях иметь изведанных нам саков между нашим народом и теми, кто находится за ними. Так спокойнее для нас. Вот увидишь, Куту, сакские правители сами предложат нам мир. И, скорее всего, этим займётся их царь Дассария. Он умён, отважен и больше других теперь печётся о своих людях, коль не выступил в поход вместе с теми, кого ты одолел в последнем своём сражении. У этого царя хватит мужества прибыть ко мне, но примешь его ты. Запомни, Куту, когда-нибудь в будущем могут возникнуть обстоятельства, которые мы с тобой сейчас не в состоянии предвидеть. Вполне возможно, что однажды нашему народу придётся возобновить войну с саками, и именно в таком случае степь должна знать, что я лично не заключал с ними никакого договора о мире и был болен в это время. Ты должен понять, что это очень важно для поддержания честного имени не только правителя, но и простого хунна, поступающего достаточно справедливо. Тебя не коснётся ни единый худой слух либо злой толк. Нам здесь жить, а это значит, что нам нужно сейчас думать о судьбе будущих наших детей, при этом не позволяя никому марать их гордые имёна и тем более осквернять память о предках. О том, что я тебе только что сказал, никому не следует говорить. И то, что я здоров, известно только тебе одному. А теперь иди, Куту, отдыхай. Обо всём важном немедленно докладывай мне.
– Повинуюсь, великий шаньюй, – Куту склонился, отступил и покинул властителя.
Выйдя от него, он невольно подумал: «Да, воистину велик мой дядя! Его уму, находчивости и прозорливости нет предела. Мне никогда не превзойти его».
Небо уже посветлело, когда Куту сянь-вана опять подняли на ноги. Известие было очень важным. В земли хуннов вступил царь массагетов Дассария. Он и вся тысяча воинов из его личной гвардии имели белые повязки поверх шлемов. «Великий шаньюй действительно провидец!» – вновь восхитился Куту. Начались приготовления к встрече высокого гостя.
От самой границы до ставки шаньюя Мотуна, указывая путь, Дассарию сопровождал отряд хуннов. На подступах к главному их селению по обеим сторонам дороги были выстроены войска почётного караула. Центральная площадь была оцеплена плотными рядами воинов. Здесь его ожидал Куту сянь-ван. Дассария и его люди спешились. Подбежавшие к нему прислужники приняли скакуна. Юноша, стоявший за спиной Куту, представил его и перевёл сказанные слова приветствия, после чего Дассария также назвался, приветствовал его и выразил признательность за оказанную честь при встрече. Больше не задерживаясь, по приглашению Куту они прошли в одну из двух расположенных рядом юрт. Все воины охраны Дассарии были заботливо размещены на отдых в заранее обустроенном для них лагере. Войдя в юрту, Куту сянь-ван очень учтиво предложил царю массагетов присесть по правую сторону от главного места, принадлежащего шаньюю и пока пустовавшего. Сам же Куту опустился на сиденье напротив Дассарии. Прислуга тут же внесла большую чашу для мытья рук, после чего стали подаваться угощения. Дассария понял, что шаньюя Мотуна при этой трапезе не будет.
«Быть может, я немного припозднился, и властителя хуннов уже нет в живых? А этот человек, встретивший меня, и есть тот самый военачальник Куту, кто уничтожил армию Илиры. Выходит, он преемник шаньюя. Что ж, тем лучше для меня. Если ему суждено править хуннами, то мне нужно знать его с первого знакомства. Как полководец он уже проявил себя блестяще. Следует понять, каков он во власти будет. Он не занял место шаньюя. Что бы это значило? Думаю, что одно из двух: либо тот всё-таки ещё жив, либо для вступления в правление у них, так же как и у нас, существуют определённые церемонии. Хотя, скорее всего, Мотун просто ещё не поправился. На всей их территории, да и здесь, в ставке, всё обстоит довольно спокойно и ничто не напоминает о случившемся горе. Ничего, скоро всё само прояснится. Главное для меня – добиться своей цели. Мне нужно только одно – мирное соглашение между нами и хуннами. Мир сейчас как никогда необходим всем сакам, как воздух для задыхающегося. Иначе будущее нашего народа выглядит весьма печально», – вкушая яства, думал Дассария.
Завершив трапезу, поблагодарив сянь-вана, Дассария поинтересовался состоянием здоровья шаньюя Мотуна.
– Царь Дассария, твой приезд является свидетельством почтения к великому шаньюю. От всего народа хуннов позволь мне выразить и тебе и твоему народу слова благодарности за проявление столь уважительного отношения к нашему властителю и к нам. Великий шаньюй сейчас болен. Он неожиданно слёг и пока не может принять тебя. Мы все живём надеждой на то, что он скоро поправится, – вежливо произнёс Куту.
– Досточтимый Куту сянь-ван, я искренне желаю шаньюю Мотуну скорейшего выздоровления и долгих лет жизни. Во все времена в сакской земле, несмотря ни на что и невзирая на положение старцев, все жители преклонялись перед их возрастом. Вижу, и у вас они в особом почёте. Очень жаль, что ваш властитель занемог. Я прибыл к нему ещё и с весьма важной миссией, но, к сожалению, вышло так, что несколько не ко времени. Передай ему мои добрые пожелания и просьбу о том, что я буду ждать от него вестей о выздоровлении и условиях возможной нашей встречи. С твоего позволения, Куту сянь-ван, я на заре отбываю, – Дассария не стал скрывать своих истинных намерений, зная, что всё сказанное им будет доподлинно известно шаньюю, и решил дать понять Куту, что, кроме его властителя, ни с кем не намерен вести никаких переговоров, и тем более о заключении мирных соглашений.
От глаз Дассарии не скрылось то, как после его последних слов Куту растерялся и изменился в лице. Уловив в нём эти перемены и почувствовав в его поведении проявление некой нарочитости, Дассария уже не сомневался в том, что шаньюй Мотун начал вести с ним какую-то хитрую игру и что за этим кроется нечто сложное, значимое и наверняка способное сильно повлиять на развитие дальнейших отношений между саками и хуннами. Куту, ощущая всем нутром проницательность массагетского царя, почувствовал, что их разговор, не успев как следует начаться, уже протекает под полным контролем гостя, и решил не продолжать его и предложил Дассарии отдохнуть, намереваясь получить совет от шаньюя. Дассарию проводили в отведённую для него юрту. Куту незамедлительно явился к Мотуну и подробно доложил ему о ходе встречи с сакским властителем. Внимательно выслушав его, задав единственный вопрос о сроке отъезда Дассарии, тот ничего больше не сказал, отпустил сянь-вана и остался в одиночестве, задумавшись над сложившейся ситуацией.
Раним утром следующего дня Дассария, к его немалому изумлению, был приглашён к самому шаньюю Мотуну. Входя в главную юрту хуннов, он очень отчётливо осознал, что ему впервые выпадает возможность воочию лицезреть выдающегося властителя, мудреца и непревзойдённого стратега, человека, который вот уже на протяжении более чем тринадцати долгих лет является его постоянным противником, с которым предстоит непростое и судьбоносное общение. Увидев Дассарию, шаньюй поднялся. Его мужественное широкое, скуластое, бледнокожее лицо, испещрённое множеством морщин, возможно, выглядело бы обычным, характерным для большинства престарелых мужчин-хуннов, если бы не его удивительные, наполненные жизненной силой почти бесцветные прозрачно-зелёные глаза. Они источали насыщенный глубоким осмыслением взор, светящийся одновременно и какой-то чистой, почти юношеской задорной лучезарностью, и проницательностью ясновидца, и пытливым умом, и слегка искрящимся лукавством. Пучок седых, собранных на макушке волос длинной прядью спадал ему на спину. Две серебристые косички свисали от висков до груди. Тонкая полоска белёсых щетинистых усов, скрывая верхнюю губу, огибая уголки рта, двумя длинными тонкими кисточками свисала от подбородка. Облачённый в просторные одежды из тонко выделанной мягкой кожи необычного светло-пепельного цвета, он был схож с облаком, легковесным и воздушным. Имея небольшой рост, будучи ниже Дассарии на целую голову, но при этом обладая великолепной осанкой и далеко не стариковской горделивой статью, Мотун выглядел достаточно высоким и моложавым человеком. Он склонил голову в приветствии и жестом вежливо предложил гостю присаживаться по правую руку от себя. Дассария также учтиво склонился перед ним, прошёл на указанное место и опустился на низкое сиденье.
Помимо них в юрте никого не было. Прислуга внесла посуду с водой для омывания рук. Затем стали подавать блюда с едой и напитки. Трапеза проходила в полной тишине. Несмотря на небывалую обострённость чувств, тревожно наполнявших сердце Дассарии с момента прибытия в ставку хуннов, сейчас, как это было ни странно, он не ощущал напряжённости. От шаньюя исходил какой-то расслабляющий душу и тело дух, своей лёгкостью и теплотой очень располагающий к непринуждённому поведению и доброй беседе. Дассария ел с удовольствием, видя, что и Мотун аппетитно поглощает пищу, причём, как он подметил, тот делал это не как напыщенный хозяин, желающий всячески подчеркнуть своё превосходство, а совершенно просто и естественно, подобно любому обычному искреннему человеку, без присущей властителю излишней манерности и изощрённой помпезности.
Время за трапезой пролетело быстро и незаметно, хотя продолжалась она довольно долго. Прислуга навела порядок и ушла. Появился юноша-переводчик и тенью встал за спиной шаньюя.
– Скажи мне, царь Дассария, ты ведь прибыл ко мне с целью заключить со мной мир, так почему же ты не поверил Куту сянь-вану и не стал с ним затевать разговора об этом? – будто возобновив прерванную беседу, начал Мотун, опускаясь на мягкие шкуры и приглашая Дассарию последовать его примеру.
– Ты прав, шаньюй хуннов, я не поверил ему, но это сейчас не так важно. Я полагаю, что войну между нами нужно прекратить. Слишком много горя принесла она нашим народам, да к тому же стала бессмысленной. Прошло уже столько лет, и мне кажется, что наступила та самая пора, когда люди, устав от этого страшного, изнуряющего испытания, хотят жить без него, имея возможность спокойно растить детей, заниматься мирным трудом и наконец наладить добрососедские отношения с теми, кто стал уже давно известен и хорошо знаком как старый товарищ. Ты наверняка помнишь о том, как каждый юнец в детстве дрался с соседскими сверстниками, всякий раз после очередной победы или же поражения в стычках радуясь или злясь, соразмерно с возрастом наивно считая соперника вечным врагом, иногда из-за этого принося глупые клятвы мести. Но проходили годы, они подрастали и из прежних противников превращались в истинных друзей, плечом к плечу защищавших родные очаги. У всякого разумного действия всегда должен быть такой же исход. Всему есть определённый предел. Любое превосходство, если его не ценить и не оберегать, может незаметно превратиться в проигрыш, и тогда запоздалое желание вернуть его способно извести человека, ослепив его яростью и обуяв горечью сожаления об упущенной возможности достойно находиться на высоте. С каждым днём оно будет всё сильнее затягивать в пучину мнимой несправедливости, уводя от истинной цели и отнимая последние силы. Я уже не в тех летах, чтобы размышлять правильно, а поступать вопреки своим думам, потому и предлагаю заключить мир между нами. Ни мне, ни тебе не ведомо наше будущее. Вполне возможен приход общего для нас врага. Тогда как нам быть? Наша рознь только ему станет выгодна и гибельна для нас обоих. Мы уже за все эти годы привыкли к такому, пусть своеобразному, но всё же соседству, да настолько, что и набеги в земли друг друга совершать становится делом совестным, словно не властители мы, а воры. Не лучше ли для всех нас честно и без каких-либо условий открыть границы, тем самым начав истинное сближение наших народов? Мы, саки, никогда и никуда не уйдём отсюда. Вы, похоже, тоже довольны нынешним своим положением. Коль возникла неизбежность быть нам рядом, жить по-соседски, то и противиться этому я не вижу смысла. Это всё, что я хотел сказать тебе, шаньюй Мотун, – Дассария подождал, пока юноша переведёт его слова, после чего посмотрел в глаза властителю хуннов.
Шаньюй ненадолго задумался, затем улыбнулся и произнёс:
– Я долго пожил под этим небом и должен признаться в том, что ты, царь массагетов Дассария, действительно дальновидный властитель и заботливый правитель. Мне по душе все твои помыслы относительно нашего соседства. Скажу тебе больше. Они полностью совпадают с моими думами о будущем, касающемся нас обоих. Я согласен на мир с тобой и с твоим народом. Своих решений я не меняю и завтра же объявлю об этом всем хуннам. Пожалуй, это событие самое важное из оставшихся в моей судьбе.
Они замолчали, обдумывая всё сказанное и услышанное.
– Царь Дассария, хочу задать тебе один вопрос, и если ты не пожелаешь на него ответить, то я пойму и не обижусь. Возможно, он коснётся самого сокровенного в твоей душе. Мы с тобой оба правители над своими народами и по этой причине должны отчётливо представлять их ближайшее будущее. Но всё же важнее для нас попытаться заглянуть гораздо дальше. Так можешь ли ты сказать мне, каково твоё видение будущности своей страны, или хотя бы поведать мне о том, какой хотел бы видеть её в своих мечтах? – нарушил тишину шаньюй.
– Ты прав, шаньюй Мотун, мы властвуем над своими людьми и землями, и не думать о том, к чему мы их приведём – к упадку или процветанию – мы не имеем права. Когда-то, в свои былые молодые годы, где-то в глубине души я мечтал о великих завоеваниях и расширении своей империи, но шло время, и я стал понимать, что не это самое главное. Скажу тебе откровенно, я теперь думаю совершенно об ином. Мне кажется, что для благополучной и долгой жизни народа ему не обязательно вести войны и идти в чужие земли, дабы там приумножить свои богатства. Нельзя покорить весь мир или хотя бы его часть, если в нём уже обитает другой народ. И каждая такая попытка будет приводить только к очередным жертвам и в итоге не принесёт ему каких-то значительных благ. Для того чтобы жить достойно и процветать, не нужно пытаться завладеть большим, чем уже есть у тебя. Нужно не самому идти в мир, а его приближать к себе. Я бы очень хотел, чтобы из любой страны, что существуют вокруг меня, небольшая часть её народа в равных количествах разместилась на моей территории в каждом моём племени. По обоюдному соглашению с их правителями мои особые порученцы выбрали бы у них тех людей, кто желал бы переселиться в мои края, но при этом они, конечно же, должны быть честны, благочестивы и доброжелательны. Я бы позволил всем им на выделенных мною землях заниматься тем, что им по душе и в чём они больше всего сумели преуспеть. Все мои люди делились бы с ними своими умениями, равно как и те обучали бы их своим достижениям как в ремёслах и торговле, так и в других полезных делах. Со временем они уже освоили бы языки друг друга, познали бы житейский уклад, традиции, устои и обычаи. Моя страна стала бы для них второй родиной. Все те государства, из которых они прибыли бы ко мне, никогда бы не стали вести военных действий против меня, зная и помня, что здесь благополучно обитают их подданные. Часть всего того, что они производили бы, всегда оставалось бы в их полном распоряжении. Каждый из них при этом был бы волен в любой момент вернуться обратно к себе без каких-либо препятствий с моей стороны. Вот тогда моя страна обрела бы известность, как самая мирная и цветущая, став доброй обителью для многих. Никто и никогда не посмел бы посягнуть на неё, – Дассария задумался и взглянул на шаньюя.
– А ты не боишься, что через определённое время твои люди растворятся в них и исчезнут как самостоятельный народ? – спросил его Мотун, с интересом наблюдая за ним.
– Нет, шаньюй Мотун. Вот этого я вовсе не страшусь. Сдаётся мне, что когда-нибудь в будущем такое должно будет произойти само по себе, но это случится именно так, как я мечтаю, а не путём завоеваний и порабощений одних людей другими. Более того, я совершенно уверен в том, что страна, в которой произойдёт такое единение представителей самых разных народов, обеспечит себе вечный мир, успех, процветание и долгую благодатную жизнь. Дети, что будут нарождаться в ней от разных по крови родителей, не покидая её пределов, уже будут знать почти обо всей земле и не возжелают идти куда-либо с мечом, а лишь захотят появиться там желанными гостями. Это будут дети всего мира. Своих истинных пращуров они никогда не забудут. Этого не позволят им их многочисленные учителя и мудрые старцы, вечные хранители народной памяти.
– Да, царь Дассария, я удивлён твоим ответом и благодарен за искренность, – покачивая головой, произнёс правитель хуннов.
На следующий день шаньюй Мотун исполнил всё обещанное Дассарии, провозгласив принятое совместно с ним решение принародно на главной площади. Он вручил царю массагетов один из символов своей власти – меч в золотых ножнах, получив от него также один из символов его власти – плеть с золотой рукоятью.
Три дня длились торжества, данные в честь примирения саков и хуннов и создания военного союза между ними. Каждый из прибывших с Дассарией воинов-гвардейцев получил лично из рук шаньюя Мотуна памятный дорогой подарок в виде отборного скакуна, доспехов и оружия. Властитель хуннов проводил Дассарию и его людей до самой окраины главного селения, после чего повелел всем своим подданным уничтожить трофейные чаши, изготовленные из черепов сакских воинов. Дальше царя массагетов сопровождал Куту сянь-ван, вместе с которым, как с почётным гостем, тот и вернулся в свою ставку. Массагеты, тиграхауды и исседоны приняли весть с ликованием. Они были рады окончанию долгого и кровопролитного противостояния между ними и северными соседями хуннами. Всюду в их землях начиналась долгожданная новая и спокойная жизнь.
Прошёл год со дня заключения мирного договора между властителями саков и хуннов. На их совместных рубежах уже не стояли дозорные отряды. Обе стороны убрали их.
Осенью, когда заметно ослабла жара, в ставку царя Дассарии прибыл со свитой сам шаньюй Мотун. Встреча была радушной. Они провели в обществе друг друга десять дней, пролетевших как один миг. Их отношения стали воистину братскими. Обоюдное уважение властителей весьма благотворно влияло на всех их подданных, воспринимавших такие разительные перемены с восторгом.
Вскоре по договорённости Мотуна и Дассарии крупные подразделения их войск, взаимно обменённые на строго определённые сроки, начали нести службу на общих сакско-хуннских внешних границах. Рассчитывая на возникновение более близких отношений и тесных знакомств между воинами, они довольно быстро убедились в успешности такой правильной задумки, так как очень скоро узнали и о посещении друг друга их семьями. Всё чаще стали появляться хунны в селениях саков, так же как и те в их становищах.
Правитель соседнего царства, расположенного на юге от сакских земель, был потрясён созданием рядом с ним империи кочевников и тут же направил к ним послов, выражая желание жить с ними в мире и вести обширную взаимовыгодную торговлю.
Решения по всем вопросам, затрагивавшим общие интересы, шаньюй Мотун и царь Дассария отныне принимали только сообща.
Прошло шесть лет с того знаменательного дня, когда на бывшей сакской земле появилась новая могущественная держава, состоящая из семнадцати родов хуннов и тридцати племён саков. И хуннские оуто-ваны с акимами, и сакские вожди со старейшинами уже давно знали в лицо друг друга и не раз успели погостить в селениях каждого из них, при этом быстро усваивая обычаи друг друга, перенимая наиболее совершенные достижения в обустройстве жилищ, изготовлении предметов обихода, оружия и снаряжений, овладевая языками и знакомя своих детей. Чем чаще встречались и общались люди, тем скорее исчезала былая вражда между ними, заполняя их души взаимным интересом и приятными впечатлениями, зарождая добрые чувства и искреннее понимание.
Удивительными открытиями и для тех и для других стали однажды обнаруженные ими схожести в некоторых обрядах и особенностях быта. В частности, было много общего в исполнении ритуалов, связанных с захоронением усопших. Также мало чем отличались некоторые способы приготовления отдельных мясных блюд, процесс изготовления кумыса – кислого кобыльего молока, главного напитка и у хуннов, и у саков. С каждым днём они сближались всё крепче и крепче, уже не веря, что всего лишь несколько лет назад они были кровными врагами. Они старались не затрагивать имён погибших в прошедших сражениях воинов, не считая такое своё поведение предательством по отношению к их памяти, а воспринимая теперь их смерть в войне как плату за эту спокойную мирную жизнь.
Тимей по-прежнему проводил много времени в поездках по гарнизонам на южных границах. Отряды хуннов, стоящие там совместно с саками, всегда встречали его с почтением, как и подобало поступать всем подчинённым по отношению к полководцу такого высокого уровня. Здесь всё находилось в полном порядке. Служба протекала в неизменном спокойствии. Каких-либо споров между саками и хуннами не возникало. Южные соседи вели себя уважительно и не позволяли себе никаких нарушений вблизи от границы.
Тимей, находясь у берегов Яксарта, часто видел караваны, уходящие из Александрии в западном направлении, и невольно предавался воспоминаниям о далёком родимом острове, о родителях, брате и сестре. В такие мгновения ему очень хотелось попасть туда, увидеть их, узнать, какими они стали и как живут сейчас. Ему было тягостно от дум, что кого-то из них уже нет. Он отгонял от себя такие тревожные и неприятные мысли, стараясь представлять своё семейство здоровым и весёлым, каким он запомнил его перед уходом на войну. Прежде никакой торговли со страной, что находилась на другом берегу реки, не было, оттого и помыслов у него пойти с каким-нибудь караваном в Грецию не возникало. Теперь же он знал, что такая возможность появилась, но не мог решиться поведать о своём желании брату Дассарии, боясь причинить ему боль или обиду.
По возвращении в ставку он подробно доложил ему о положении дел на южной границе и о состоянии находящихся там войск. Дассария был как никогда задумчив и, как показалось Тимею, слушал его не очень внимательно, в пол-уха. Заметив такое странное поведение брата, Тимей, прежде чем покинуть шатёр, осторожно поинтересовался у него, не захворал ли он и не случилось ли чего плохого. Дассария в ответ благодарно взглянул на него и попросил его присесть, предложив прохладное свежее молоко. Насладившись напитком, отослав прислугу, он неожиданно спросил у Тимея:
– Я никогда не тревожил твою душу разговорами о твоих родителях, о брате и сестре, но, наверное, пришла пора, и я хочу узнать от тебя, желаешь ли ты, Тимей, повидать их?
– Да, Дассария, если такое возможно, то я очень хотел бы повстречаться с ними и недолго погостить у них, – с готовностью ответил Тимей, удивляясь проницательности брата.
– Хорошо. Будь по-твоему, Тимей. Я приготовил тебе подарок. Твой караван ждёт тебя. Нанятые по моему велению купцы знают дорогу в твою землю и не подведут тебя. Весь груз – это дары для твоих родных от сакской земли. Выступай в путь на заре, – Дассария хлопнул в ладони.
Вбежал сотник.
– Пусть придёт мой сын, – приказал ему Дассария.
Диввона явился сразу.
– Сынок, завтра на рассвете твой кровный отец Тимей с семьёй отбывает в дальний путь, в родимую Грецию, на остров Самос. Ты знаешь, что эта страна – твоя вторая родина? Желаешь ли ты увидеть её? – обратился к нему Дассария.
– Хочу, отец. Благодарю тебя за такую честь, но не поеду. Я останусь с тобой. Прости меня, отец Тимей, – повернувшись к нему, склонился перед ним Диввона.
– Что ж, можешь идти, сынок, я скоро приду к тебе, – посмотрев на Тимея, спокойно отпустил юношу Дассария.
На заре большой караван двинулся из главного селения на юг. Дассария и Диввона попрощались с Тимеем, Тафуц и их тремя детьми.
Вначале лета от Киок сянь-вана, ушедшего вслед за войсками сарматских племён аланов, появились долгожданные гонцы, а ближе к осени по велению шаньюя Мотуна появился и он сам, вернувшись из дальнего, долгого похода. Доблестный пятидесятичетырехлетний правитель правого крыла хуннов привёл обратно все семь подвластных ему родов. За эти годы они значительно поредели. Многочисленные кровопролитные битвы, которые он вёл на протяжении почти двадцати лет с восточными племенами сарматов, чьи армии постоянно появлялись на его пути, сильно измотали и их и его народ, но так и не дали ему пройти дальше на запад, лишив его возможности продвинуться вглубь их земель, закрепиться в них и осесть там хоть на какой-нибудь относительно длительный срок. Вражеские вожди, сплотившиеся против пришельцев, не давали им покоя, всячески пытаясь вытеснить их за пределы своих территорий. Они наносили частые удары по позициям их становищ, вынуждая в спешном порядке перемещаться с места на место, вступая в затяжные и тяжёлые бои. Будучи упорным, думающим, отважным, очень исполнительным и дисциплинированным полководцем, не имея веления шаньюя к отступлению, Киок сянь-ван отвечал на выпады противника стремительными атаками, подолгу преследуя отходящие их отряды и нещадно уничтожая их. Направляя регулярно гонцов в ставку Мотуна, он подробно извещал его обо всём происходящем с ним в чужом краю, но каких-либо приказов от него об изменении действий не получал и продолжал войну с хозяевами этих земель.
Однажды, спустя тринадцать лет, связь с шаньюем внезапно прервалась, и сколько он ни пытался наладить её, ему это так и не удалось. Сарматы перехватывали всех его гонцов. Для него наступила самая трудная пора существования.
Время, проведённое в этом затянувшемся походе, хотя и было порой почти невыносимым, всё же прошло для него и его народа не зря.
Они многое узнали о своих противниках – об их жизненном укладе, стратегии и тактике ведения военных действий, быте и языке, о земле, доселе неизвестной ни одному хунну, постепенно привыкая и к ней, и к такому странному соседству. Здесь, у рубежей с сарматами, вдали от родины рождались их дети, вырастая, они создавали семейные союзы, плодя младенцев нового, уже второго поколения, появившегося на свет вне пределов отчих территорий.
Киок уже не думал, что когда-нибудь ему и его уставшим людям представится возможность вернуться обратно, туда, где всегда жили его и их предки. Столь долго находясь в этих чуждых краях, где могил его сородичей с каждым днём становилось всё больше и больше, он уже было смирился со своим положением, готовясь встретить старость, так и не увидев больше родимых мест, как вдруг посланные им к шаньюю гонцы, сумев прорваться сквозь заслоны врага, достигли ставки и благополучно вернулись к нему. Известие, с которым они внезапно прибыли, в одно мгновение изменило унылое настроение полководца. Он не верил услышанному. Великий шаньюй Мотун повелевал ему завершить поход и выступить со всем народом к главному становищу. Людской радости не было предела. Начались сборы. Сарматы, видя общее отступление врага, не стали затевать сражений с ним и преследовать его, лишь сопроводив его как можно дальше, убеждаясь в отсутствии в его действиях очередного хитроумного манёвра.
Так по прошествии девятнадцати лет закончился первый и самый дальний западный поход хуннов.
По прибытию в ставку шаньюя Мотуна Киок сянь-ван узнал от него об очень тяжёлом положении южных племён, оставшихся в своих исконных землях и в последнее время многократно подвергавшихся опустошительным нападениям со стороны южных своих соседей, китайских царств. Шаньюй был очень взволнован происходящими там событиями. Он понимал, что его уход оттуда и длительное отсутствие ослабили родственных ему сюннов, что и позволило соседним правителям вести себя значительно смелее. Думы о том, как помочь им и вернуть хуннам былое преимущество над извечным соперником, отныне не покидали его ни на миг. Приблизившись к своему восьмидесятому лету, он не желал уходить из жизни, зная, что его отчизна стала принадлежать кому-то другому. Более того, в свой последний миг под этим вечным небом он очень хотел пребывать именно там, у не попранных никем святынь и могил своих славных предков, находясь среди вольного, никогда и никем не покорённого гордого народа. От сородичей всё чаще и чаще появлялись гонцы, прося у него помощи. Мотун искал выход. Оставить здесь часть своих людей он не решался, так как не смел обречь их на неминуемую гибель. Уйти же из этих мест всем вместе и навсегда после всего пережитого здесь без сожаления о долгих и насыщенных годах жизни, кровью и потом связанных и с ожесточённым противостоянием сакам, завершившимся победой и миром, и с огромными потерями, и с несметными приобретениями, ему было так же тяжело. Но не оказать помощь собратьям было невозможно. Он был обязан сделать это, несмотря ни на что.
В один из дней, едва народилась заря, после очередной бессонной ночи, проведённой в думах, вызвав к себе обоих сянь-ванов – и Киока и Куту, шаньюй Мотун объявил им о принятом решении. Все хунны выдвигались в обратный путь. О том, что они покидают эту землю, он тут же известил властителя саков-массагетов, попрощавшись с ним навечно. Ни шаньюй Мотун, ни царь Дассария не могли ведать того, что это их расставание, равно как и давняя встреча, было, по сути, первым и последним между их народами. Через два с половиной столетия, когда потомки хуннов вошли в некогда обетованные земли саков, они уже не застали их там. Саки были подчинены другими, более могущественными племенами и большей частью истреблены.