Котельная… Особый мир, отгороженный от вагоностроительного завода заборчиком, где, кроме широких ворот для проезда состава с углем и железнодорожных рельсов, были еще метров десять узкоколейки для сгона вагонеток в маленькие ворота просторного здания.

Котельная у заводского начальства считалась на хорошем счету, паровое отопление во всех цехах работало исправно. Рабочие — грузчики, кочегары и слесари — жили дружно, давно знали друг друга, и, казалось, ничто не могло замутить это маленькое, но очень нужное производству «паровое государство». Грузчики вовремя подвозили на вагонетках уголь, слесари старались каждый день проверять котлы, кочегары, как колдуны, «шуровали» священный огонь, — кочегарам все подчинялись За главного считалась Терентьевна — еще не старая, сильная и рослая женщина, но уже седая, с рябым широкоскулым лицом доброй крестьянки, много проработавшей на полях. Казалось, она никогда не уставала. По выброске угля в топку за ней никто не мог угнаться.

Кочегары объясняли это тем, что она сдала техминимум на «отлично». Но все они знали, что дело не в техминимуме, а в опыте. Ведь она проработала в котельной почти пятнадцать лет!

Ей давно уже было пора на пенсию, но уходить с завода она не хотела: где-то в больших городах учатся ее три сына. Старший — Алексей — на художника в институте, средний — Владимир — в военном училище «на лейтенанта», а самый младший — Юрка — на электротехнических курсах. Сегодня утром ей передали письмо от Юрки, который с радостью сообщал, что через неделю он заканчивает курсы, приедет, будет работать… В конце письма сынок категорически потребовал: «Мама! Работать тебе хватит! Уходи на пенсию. Теперь мы будем работать…» Не понравилось ей это письмо, и хуже всего ее рассердило то, что не старший пишет о пенсии, а голодранец Юрка. Ей не понравилось это спокойное слово «пенсия»… Она тогда всплакнула, отбросила разорванный конверт на пол, но письмо взяла, и оно теперь жжет ей сердце.

Нет, на пенсию Терентьевне еще рано! Разве по силе может с нею сравняться Тягленко — хоть он и мужчина — толстый дядька с запорожскими усами?!

Он был бы вылитая копия Тараса Бульбы, если б не бельмо на глазу, о чем он, не стесняясь, очень сожалел. Переехав с Украины на Урал, он обосновался в рабочем поселке у родственников, поступил на завод грузчиком, а потом попросился «в кочегары».

Для жены его Гарпины, которую редко кто видел, это было событием, как повышение в должности, и она после того стала каждый день приносить ему обеды и, казалось, готова была дневать и ночевать в котельной рядом с неуклюжим своим «коханым».

Конечно, в работе Тягленко не мог угнаться за Терентьевной и объяснял это тем, что ему мешает проклятая полнота, очень переживал, когда в его зарплате отсутствовали премиальные, потому что детей у него было «богато — бисово число» и, как на грех, «уси дивчины», которых он с радостью выдавал замуж каждую осень поочередно.

О подручном пареньке, тощем и бойком Семке Былинникове с белым чубчиком, сказать нечего, кроме того, что все рабочие любили его за веселость, за старание, за смешные анекдоты, сочувствовали его холостяцкой жизни и тому, что он никак не может найти себе невесту по сердцу, чтоб «любовь коромыслом». На работе Семка напевал разные песни. Если был чуть задумчив:

Если же был весел, пел громко, пританцовывая:

Самой заветной мечтой его было после женитьбы махнуть на остров Шпицберген, стать шахтером и в свободное время бить белых медведей. Там во время охоты погиб в ледяной пучине его отец-пекарь, а мать так и осталась на острове, вскоре выйдя замуж за другого.

Кочегары звали его «Семечкой», «Былинкой», «Малявкой», и он не обижался, так как сам любил давать всем ядовитые прозвища. На Семечку зло обижался новый кочегар Рыжов за прозвище «Филин».

Рыжова никто не любил, потому что он сам не любил никого, всегда молчал угрюмо, будто берег тайну. Кряжистый, с бычьей шеей и опухшим лицом, он хмуро сдвигал надбровные шишки и недобро смотрел даже на свои длинные руки, которые сжимали лопату так, что, казалось, вот-вот переломится черенок. Все знали, что когда-то он работал фельдшером в больнице, заведующим в аптеке, откуда его выгнали за разведенный спирт и другие интересные дела, что он холост, бездетен и подолгу живет у случайных вдов, каждой обещая жениться. Работал он тяжело и много, но только один, будто коренной без пристяжных, вез и вез свою поклажу. Во время перерыва он прятал руки в карманы и спал сидя, с улыбкой, прислонившись к горячей броне котла, спал долго, пока не разбудят. И вообще он производил впечатление уставшего человека, который ждал от жизни легкого, прочного, но это сорвалось, и вот он озлоблен на себя и всех, и единственная услада для него — сон.

Терентьевна по женской доброте жалела его, качая головой: «Грамотный, а сейчас вот вынужден временно… кочегаром. Временный рабочий-то». Тягленко не соглашался с нею и доказывал, что «временным» можно быть только после пенсии, что не к лицу мужчине без детей, и вообще много еще крапивы найдется для «временных», а посему «геть и гайда з огорода».

Но на работу они шли всегда вместе. Каждую смену, встречаясь на широкой тропе, по которой обычно ходят рабочие на завод, они молча кивают друг другу и идут вчетвером в свою теплую котельную, как будто из дому домой. Невыспавшийся, прямо со свидания, Семечка поеживается от холода. Тягленко трещит наилучшим самосадом. Терентьевна смотрит в снег, думая о своих сыновьях, гадая, кто из них приедет на побывку первым, а кто насовсем. Рыжов что-нибудь жует, отфыркиваясь от мороза, и лица его не видно из облака пара. Они идут на тяжелую ручную работу и не говорят о ней ничего, не говорят только потому, что работа каждый день и говорить о ней нечего.

Еще издали сквозь морозную дымку они видят громадную высокую кирпичную трубу, над которой всегда вьется дым. А сегодня в морозец над нею от горячего дыма — сияющее, оттаявшее облако, будто труба только что грохнула в небо выстрелом. Она стоит сбоку от котельной, со свисающими, натянутыми тросовыми креплениями, вбитыми в землю накрепко. Рыжову всегда кажется, что труба там наверху качается от небесного ветра, и он осторожно прошагивает через трос. Терентьевна ныряет под стальной канат, а Семечка с разбегу делает прыжок или протискивается вдоль заборчика к воротам. Толстому Тягленко трудно нагибаться, он шагает через трос, спотыкается, как всегда, и ворчит на трубу:

— Тьфу, що вона в небо улетит, чи шо? Як на привязи!

И вот эти люди, маленький рабочий коллектив, принимают от ночной смены котлы, в которых гаснет огонь только во время редкого продувания, проверяют колосники, шлаковые подины, давление пара по манометру и количество горячей влаги в водомерном стекле.

Вода, уголь и огонь на месте! Лопаты в руки — и начинается обычный трудовой день.