Хантазеев прибыл на рудник в полдень. В поселке было тихо. Только ветер кружил снег между домами и поднимал метельную кутерьму у подножия горы. Остановив взмыленных оленей около крайней избы, Хантазеев спрыгнул с нарт, постоял немного, пока олени не отдохнули, и отправился разыскивать «большого руму» Поликарпа Белова.

Встречные, у которых он спрашивал о нем, разводили руками и, переспросив: «кто это такой», отвечали: «не знаем», «не слышали», «не знакомы».

«Видно, он не такой уж большой рума для всех, раз о нем не знают», — подумал Хантазеев и больше о Поликарпе уже никого не спрашивал и шел просто так, прямо, с надеждой встретить его на улицах. С Чарэмой Хантазееву не хотелось встречаться. Это легче всего — зайти к начальникам рудника и спросить, как найти Чарэму. Чарэма — один сын у Хантазеева, и его-то все должны знать. Пусть Чарэма сам придет к отцу; год дома не был.

Поликарп на улице ему не встретился. Снег ложился под ноги, мягкий и чистый, ветер обдавал лицо холодом. Олени, наклонив головы, тихо посапывая, брели за хозяином.

На сердце у Хантазеева было тоскливо оттого, что он никого не знает на руднике, кроме Поликарпа и сына. Одного нужно найти, а к другому не позволяли прийти отцовская гордость и великий гнев. Ему казалось, что если он встретится с Поликарпом, то сразу решатся все горестные вопросы, ради которых он так неожиданно приехал сюда, к русским, в рабочий поселок.

Давно руму не видел — год прошел. Он поможет спасти Ильчу. У него дочь — доктор. Скажет ей: «Поезжай к Хантазееву на стойбище. Болеет жена у Хантазеева. Лечить надо. Фельдшер не может лечить. Фельдшер уже не знает, как лечить. Врач нужен». И повезет Хантазеев врача на стойбище к Ильче, будут лечить ее вдвоем с фельдшером. Выздоровеет Ильча, песни будет петь, сын родится новый, хороший сын…

Рума Поликарп все может. Он большой человек, друг Хантазееву. Клятву давал. Два года назад, когда еще рудника не было, спас Поликарпа Хантазеев в тайге, в низовьях Голубых болот. Метель была, бурелом. Заблудился человек с рюкзаком, лежит под деревом, голодный и усталый. Лыжи сломаны, и ружье замерзло. Засыпало снегом человека. Хантазеев ехал мимо на оленях, взял человека и увез на стойбище.

Привез, спиртом отпоил. Совсем замерз бы. Человек большим румой стал Хантазееву, клятву дружбы дал: жизни своей не пожалеть, если беда придет к Хантазееву. И вот пришла она — беда. Выручать Хантазеева нужно…

Ветер утих. Метель рассеялась и полегла на землю сугробами. Наступил вечер. В забоях горы уже зажглись электрические лампочки. Хантазеев подумал о том, что может не встретить Поликарпа сегодня, а при этой мысли сердце его сжалось тоскливо, и он заспешил.

С Чарэмой нужно увидеться, посмотреть, каким он стал. Спросить в последний раз, ждать ли его домой. Или он решил навсегда остаться на руднике?!

Тогда не нужен Хантазееву такой сын! Зачем он ему? Какой же он сын, если не почитает отца с матерью!

Не послушает Чарэма отца — гордым стал, сам о себе решает. Поликарп и здесь должен помочь Хантазееву уговорить сына поехать с отцом на стойбище…

Только как Хантазееву найти своего большого друга? Где он сейчас?

Усталый, продрогший и отчаявшийся, Хантазеев зашел в чайную выпить горькой воды, чтобы стало тепло и весело, не так тяжело на сердце от беспомощности и одиночества.

Чайная, помещавшаяся в бараке, была разделена столбами на два зала. В одном зале толпились люди у буфета, в другом сидели за столами, где подавались горячие обеды.

Кончилась рабочая смена, и сейчас здесь было шумно и людно.

Оставив оленей на улице, Хантазеев постоял в очереди у буфета, внимательно разглядывая лица: искал, кто с бородой. Но кругом были молодые люди, и все, как назло, безбородые. Хантазеев безошибочно определял и охотников. Были здесь и его родичи-манси в таких же малицах, как и он.

Поговорив с ними на своем певучем языке, он узнал, что они с Няксемволя, приехали сюда сдавать пушнину, рыбу и мясо. О себе же он сказал, что приехал на рудник к сыну, а сейчас ищет высокого человека с бородой — Поликарпа Белова.

Манси покачали головами: не видали такого человека, и Хантазеев пошел в другой зал, чтобы сесть за стол и заказать обед.

Здесь было не так шумно. Люди молча обедали, и только в углу какой-то человек в полушубке размахивал руками и с кем-то спорил.

Человек в полушубке сидел к Хантазееву спиной, и лица его не было видно.

Хантазеев прислушался к спору.

Один голос показался ему знакомым. Он увидел, что за столом спорящих были два свободных места, и он, подойдя к ним, отвесил поклон, сказал «Паче, рума», встретился глазами с рыжебородым стариком и сразу узнал Поликарпа Белова.

Он был заметно навеселе и сперва не обратил внимания на Хантазеева, не узнал его, но, когда заметил, что подошедший к нему пожилой манси не садится за стол, а стоит и с улыбкой смотрит на него, встал обрадованно и, поперхнувшись, обнял старика.

— Рума Хантазеев! Какими судьбами? — закричал Поликарп и расцеловал его.

Обедавшие подняли головы и обернулись на шум.

— Это же Хантазеев! Мой рума, манси, знатный оленевод из Суевата, так я говорю, рума?

Хантазеев кивнул в ответ:

— Так, так! Тише разговаривай! — и сел за стол.

Поликарп приложил пальцы к губам: «молчу» и, размотав шарф на шее, схватил Хантазеева за руку.

— У меня сегодня радость, рума!

«А у меня горе…» — хотел сказать Хантазеев, но не сказал, подумав: «Если радость — зачем же так громко кричать и размахивать руками».

— Помолчи, рума, о печали своей скажу… — Хантазеев отодвинул стакан с водкой и заметил тревожный блеск в глазах Поликарпа.

— Сначала мы выпьем, закусим… — не унимался Белов. — И твою печаль как рукой снимет.

Официантка подала обед. Хантазеев принялся есть горячие жирные щи и слушал о том, какая у Поликарпа радость.

Радость его состояла из нескольких радостей: первая — у дочери хороший муж будет — Селиванов, директор; отцу приятно, и Хантазеев рад за друга; вторая — руму встретил, год не видались, собирался навестить недавно, да разные заботы мешали.

«А я сам приехал — и горе не помешало, значит, я лучше друг, чем он», — подумал Хантазеев.

Третья радость, и самая большая, состояла в том, что уже есть решение электрифицировать мансийский пауль Суеват, что Поликарпа Белова назначили проводником электростроителей и что мечта всей его жизни «протянуть провода от юга аж до Ледовитого океана» подвигается и он сам не в стороне…

— Выпьем за эту мечту мою и за твой пауль и совхоз, где скоро будет светло!

Тут Хантазеев не мог отказаться и выпил.

Его горе по сравнению с большой радостью друга показалось не таким уж великим горем. Все устроится хорошо. Вот сейчас они поговорят с Беловым об этом горе, и оно тоже станет радостью…

Стало тепло, легко на сердце, и пришла уверенность, что с Поликарпом он сделает все то, ради чего приехал на рудник.

Хантазееву даже захотелось запеть, но Поликарп говорил и говорил, а друга нужно было слушать; он рассказывал о том, как он долго не мог «уломать» начальство на это большое дело; как ему «нужно было сидеть на электроскладе» и как, наконец, «он победил инженеров — молодых да ранних»…

— А теперь меня слушай! — проговорил Хантазеев и принялся рассказывать о том, за чем приехал на рудник.

— Дочь моя приехала недавно. Как же, здесь она! Увидеться и поговорить с ней можно, — успокаивал Поликарп расстроенного друга. — Наталья Поликарповна сейчас на партсобрании. В партию ее принять должны. Так что, рума, подождать немного придется.

Хантазеев задвигался на стуле, заторопился.

— Пойду! Там подожду, где она.

— Сиди, сиди! Что же о сыне не спросишь?

Хантазеев притих и опустил голову.

— Чарэма… какой он сын мне? Сын родителей почитает. А этот… чужой. Горе в дом приносит.

— Э-э, рума! Мы зря дерева не посадим. Сын твой как раз у места.

Поликарп стал расхваливать Чарэму, развеселился, заметив, что Хантазееву все-таки приятна похвала его сына.

— Молодым дорогу открывать нужно! Парень твой только здесь и начал жить по-настоящему. — Не-е! Ты мне и не говори суперечь. Профессию отменную получил? Получил! Людям свет в дом приносит! Комсомольцем стал. В коллективе… и все его любят. Бригадиром его назначили. Радуйся и гордись сыном, рума! А родители… что ж! Они по-старому всегда норовят, по-домашнему. Чтоб и чадо любимое рядом. А я вот своей Наташке, м-м, Наталье Поликарповне, сразу сказал, как померла моя старуха: иди дорогой, какую сердце тебе подсказывает. Ни в чем ей не перечил. Вот на врача выучилась. Почет и уважение. Манси тоже должны врачами и инженерами быть. С оленем и юртой далеко не уедешь.

Хантазеев кивал, поддакивал, хитровато посматривая на словоохотливого Белова, соглашаясь с ним, чтоб ненароком не обидеть большого друга, у которого дочь врачом работает.

— Болеет Ильча. Сыновняя ласка нужна. Присмотр нужен.

— Ильчу вылечим. Вот Наташа приедет и все хорошее сделает. Она может. Поднаторела на этом деле.

Хантазеев благодарно посматривал на Поликарпа. «Теперь Ильча здоровой будет. Одно дело в ход пошло. Рума слово дал. Не обманет…»

— Скажи, рума, Чарэме, совет такой дай. Может, хватит ему на руднике работать? «Вернись, Чарэма, домой к больной матери. Много еще молодых манси в пауле, пусть и они поработают. Ведь один сын у отца». Скажи так, рума, Чарэме — тебя он послушает.

— Что ты, что ты, Хантазеев?! Никогда не скажу я такого. Не имею я на то права. У Чарэмы своя голова на плечах. Сам решает, как лучше, что по душе.

— Э-э! Рума ли ты мне, скажи, Иваныч? Клятву давал!

— Ну, что ж… давал и клятву. А на это не дам клятву. Позорить только ее! Ты, Хантазеев, умом пойми, как ты сына своего принизить хочешь. Не вернется Чарэма к вам никогда!

Не нравится Хантазееву такой ход, погрустнел он, а Белов по простоте душевной решил удивить его новостью.

— Мы его женим скоро. Есть тут одна на примете. Анютой называется. Сирота-девка. Как раз ему в пару. Вот свадьбу отгрохаем — всем на зависть! Манси Чарэма — жених, русская Анюта — невеста. Распрекрасота!

Хантазеев закашлялся и поднял на Белова гневные глаза, замахал руками:

— Уй, нехорошо как! Этого еще не хватало! Мало девушек-манси у нас на стойбище? Обычай на русской жениться не велит. Ты плохо говоришь. У манси дети должны быть манси. Род Хантазеевых расти должен. Стариков мало осталось. Забыл клятву — сына беречь. Кто на рудник увел Чарэму? Ты!

Поднялся разгневанный Хантазеев, сдержался, чтоб не заплакать от обиды и несправедливости сына и Поликарпа.

Беседа перешла в ссору. Поликарпу было немного забавно наблюдать смену настроения Хантазеева. «И чего это он кипятится… Потом сам же благодарить станет».

— Чарэма любит Анютку! Любовь у них. Нельзя молодым мешать жизнь строить. Не тебе жить — сыну. Прошли те времена… По-старому пляшешь, рума. Эх ты, оседлый патриарх! — рассмеялся Поликарп и, заметив слезы на глазах у Хантазеева, остановился, почувствовав, что хватил лишку и огорчил старика. Произнес мягче, сокрушенно качая головой:

— Супротив моей мечты идешь. Сына от большого дела увести хочешь, — и сам рассердился на Хантазеева. — Ну, не будем, не будем ссориться. Все пройдет. Само собой образуется. Дальше интересней придумаем. Распрекрасота! А не выпить ли нам еще?

— Пить не буду! — буркнул в ответ Хантазеев и закурил трубку, замолчал.

— Я тоже… ни-ни!

Они вышли из чайной, оба хмурые и недовольные друг другом.

— Сына тебе надо увидеть. Нельзя же так: побывать на руднике и с сыном не встретиться. Ведь один сын у отца, — сказал Поликарп и обнял Хантазеева.

На улицах было уже темно. В домах горели огни.

— Идем искать Чарэму, пока партсобрание не окончилось. Сейчас я провожу тебя к клубу. Он на комсомольском сборе.

Ничего не сказал Хантазеев в ответ. Прав Поликарп — надо ему с сыном увидеться, посмотреть, каким он стал. Может быть, Чарэма отца послушается и домой вернется?!

— Ты мне клуб покажи, где Чарэма. Покажи и дом, где дочь твоя. Ждать буду. А сам, рума, домой иди. Спать иди. Пьяный ты сейчас.

— Ладно, пойду! — Поликарп чмокнул Хантазеева в щеку: — Идем, идем! Только ты, рума, приди ко мне ночевать. Ты мой дом знаешь.

— Знаю, знаю… — вздохнул Хантазеев.