Степь потемнела. Солнце собралось в круг, ослепительно заблестело. Небо поголубело. Полдень кончался. Зыбин пришел, когда плотники точили пилы и топоры, кантовали бревна, укладывали доски для распиловки.

Алексей взял лучковую пилу для резки брусьев на рамы и двери, стамеску, долото, оглядел товарищей, направился к своему станку, где уже лежала гора опилок и колючих стружек.

Слышится: — Раз-два, взяли! — а ему: «Останешься? Любишь меня? Будем жить!» Любава будто здесь, среди них, и тоже работает там, где слышно: «Раз-два, взяли!»

Будылин не любит разговоров во время работы, но теперь, когда осталась крыша и отделка, он уже не покрикивает: «Поживей, ребята!..»

— Последние дни робим, и опять путь-дорога…

— А куда торопиться — жара везде, будь она неладная!

— В соседнем совхозе большие работы предстоят…

— Семья моя из 5 человек. Каждого обуй, одень… эва!

— А у кого ее нет?! У Зыбина разве только.

— Ему легко: сбил рамы — двери и айда по свету.

— А Любава?! — слегка насмешливо произносит Лаптев.

— Что ему Любава! Поцелует и дальше пойдет. — Будылин усмехается, прищуриваясь. Семья его хорошо знакома Алексею. Соседи! Будылин из рабочих. Рано женился. Жена страдает одышкой. Детей — восемь человек. Будылин дома устраивает семейные советы после каждого заработка и распределяет деньги так: «Это на Семена, это на Нюру, это…»

— Алексей что-то веселый сегодня! — кивнул всем Зимин. Опять начали трунить над Зыбиным, от веселого настроения или оттого, что он всех моложе в бригаде. Пусть, хоть и тяжело ему. Они все не знают, что он любит! И хочется сказать им об этом, открыться, чтоб не насмехались над ним и Любавой.

— Братцы… — начал тихо Алексей, и ему сразу представились ее глаза, смотрящие сейчас в упор, с укором. Заволновался, заметив, как плотники подняли головы.

— А ведь я, — проговорил он глухим голосом, — люблю!

И будто только сейчас, при них, почувствовал это «люблю» серьезно. Наступила тишина. Плотники молчаливо, как по уговору, подсели на бревна в круг, задымили махоркой. Только Лаптев, стоя на лесах, выжидательно свесился со стены, опершись грудью на обвязку: он во время отдыха не курил «отравы».

Зимин, поглаживая бородку, подсел к Алексею и ласково проворковал:

— А мы ведь, Алеша, знаем об этом.

Послышался смех. Будылин нахмурился, заложил руки за фартук.

— Люблю! М-м, эко счастье человеку привалило!

— С собой уведешь ее али как?..

— Наверно… здесь останусь, — ответил Алексей, погрустнев, и шутливо выкрикнул: — Бейте меня, что хотите делайте, а только вот… не могу я!

Лаптев взмахнул рукой.

— Хор-ррошо это, мать честная! Забавно! Ведь вот везде человеку, значит, можно жить. К примеру, в степи — пожалуйста, жена нашлась, дом поставил и живи! В тайге или у Ледовитого океана где… с моржами в чумче какой…

— В чуме! — строго поправил Будылин.

— Вот я и говорю — в чу-ме! Только бы помочь сперва ему надо. Так я говорю, эх ты, мать честная!

Хасан, слушая разговор, задумчиво хлопал в ладоши, будто баюкая ребенка, пристукивая ногой, пропел-ответил:

— Прабылна, прабылна… Нищава ни прабылна!

Будылин завозился, крякнул:

— Тихо! Я скажу. — Помедлил. — Блажь все это! Дурь! Ветер!

Махорочный дым обволакивал лица. Плотники задымили чаще. Повернулись к Алексею, слушая бригадира, будто это они сами говорят Зыбину.

— Ты человек молодой еще… Несерьезная она, а ты тоже хорош. Не получится у вас жизни… этой! — Будылин потряс ладонью, как бы взвешивая что-то. — А еще вот что скажу: бригаду подводишь! Ты останешься здесь, а мы как бы уже не бригада… одним мастером меньше. Столяр ты хороший. Рамы, двери — твоя забота. Кто их без тебя делать будет? Нет замены! А скоро в соседний совхоз идти… Любовь-то она любовь, а все же это дело такое… коллективно решать надо. Правильно я говорю, мужики, фактически?!

Кто-то растянул со вздохом:

— Эт-то правильно… Так если!

— Да… — протянул сверху Лаптев, соглашаясь с речью Будылина.

— Она ведь, Любава, не женщина, а прямо черт знает что такое!

Алексей ковырнул ногой стружки. Зимин толкнул его в бок.

— Ну что молчишь, Лексей!

— А ну вас! — с горькой обидой выпалил Зыбин. — Душу раскрыл. Думал, легче станет! — Зашептал, будто сам себе: — Как заколдовала она меня… Ядовитая она какая-то. Хмельная. Дикая. Горит душа, как степь.

Будылин понял тревогу парня:

— За версту ее не подпускай! Тебе только дай губы — присосешься, не оторвешь. О бригаде забудешь…

Зимин выбил пепел из своей трубочки.

— За версту… А это тоже несправедливо, Михей Васильич. Надо же человеку когда-нибудь жизнь начинать. Надо! Случай есть! Баба по нраву — что скажешь?

— Я говорил уже — ветер это! Беда для него. Сгорит он в ее душе! Ишь закружилось в голове…

— Я бригаду не подведу, — вдруг устало произнес Алексей и отвернулся.

Будылин положил ему руку на плечо.

— Правильно мыслишь, сынок. Вместе собирались. Маршрут есть, чертежи… Против общества нельзя бодаться. Иди скажи: мол, уезжаю. Побаловалась и хватит. — Встал и, чтоб скрыть неловкость за грубость, проговорил:

— Давай, ребята, поживей… время идет. Скоро Мостовой нагрянет на дело поглядеть.

Алексей подумал о том, что артель — сила, что много в их словах было трезвой правды.