Ольга с силой прихлопнула дверь. Никогда еще она не чувствовала себя такой злой и уставшей. Кончился осмотр первой партии оленей, прибывших с летних пастбищ.
Для Ольги работы прибавилось вдвое. С пастбищ олени привели с собой немало болезней… Отяжелевшие важенки на пастбищах и в пути произвели худосочный отел…
Ольга шагала по кабинету, заложив руки за спину, и кусала губы: «Больные, тощие олени. Судороги, поранения конечностей, кожи, воспалительные процессы в легких — и в результате — сухое, жесткое, невкусное мясо и жалобы комбината. Это же безобразие!»
Бросила на стол листки с диагнозами, села, обхватив голову руками: «Спокойней, спокойней».
Отодвинула диагнозы в сторону: «Страшно подумать — тридцать процентов оленей больны копыткой! Совершенно ясно: оленеводы вели стадо не в обход, а прямой дорогой через каменные площадки. В результате — хромые, чахнущие от боли и нервных судорог олени…»
За спиной кто-то кашлянул.
Ольга подняла голову, обернулась. У двери стоял молодой манси — Хантазеев — бригадир оленегонов, вызванный Ольгой. Хантазеев, улыбаясь, держал в руке трубку, не решаясь закурить в присутствии русской женщины-врача. Он смотрел на Ольгу, наклонив голову набок, прищурив раскосые черные глаза, и был, казалось, совершенно спокоен.
Ольга разглядывала его скуластое, наивное и в то же время с хитрецой лицо и удивлялась, как может человек не чувствовать свою вину.
— Ну, садись, дорогой! Разговор у нас будет особый…
Хантазеев только что вернулся с летних пастбищ, но сдав оленей в совхоз, уже успел переодеться в свой новый пиджак, брюки и сапоги, которыми недавно его премировали. Хантазеев работает в совхозе оленеводом со дня его основания. Семья у него большая: старая мать, две сестры-ученицы и младший братишка, — но из работников в семье Хантазеев один и считается старшим.
Ольга представила, как скоро Хантазеевы выйдут провожать своего кормильца с оленями на зимние пастбища, всей семьей пройдут по совхозной улице за околицу. Ольга всегда была свидетелем семейных прощаний в совхозе и видела дружбу и веселье мансийских и русских семей, провожающих своих работников в далекий путь, и сейчас она вспомнила, как когда-то провожала мать своих дочерей — Ольгу на Север работать, а младшую сестру Ольги, не окончившую из-за болезни институт, — к морю на курорт, лечиться. Ольга была веселой — она в первый раз уезжала из дома далеко и надолго, а сестра завидовала ей, и грустно стояла у поезда.
Хантазеев посмотрел Ольге в глаза, заметил тень на ее лице и по-родному, ласково улыбнулся.
— Вот принес подарок свой, возьми, Ольга Ивановна.
Хантазеев вынул из-за пазухи сверток и развернул. На стол легла пушистая шкура песца, она заискрилась как полоска лунного света, как голубой снег. Ольга досадливо вздохнула. «Задобрить хочет?! Ой, что это я! Может, парень и ничего не знает, от всего сердца дарит… Не взять — обидится».
— Подождем, — отодвинула руку Хантазеева с песцом.
Хантазеев сел подальше, спрятал трубку в карман, так и не закурив, руки положил на колени, наклонил снова голову — что-то тревожное мелькнуло в его маленьких прищуренных глазах…
— Скажи, оленей гнали по камням? По гололедице?
— Оленей вели правильной дорогой, старой дорогой, — Хантазеев замолчал, поднял голову, сжал губы.
«Отпирается, — подумала Ольга. — А может он и не виноват… Что это я как допрос веду! По-другому надо…»
— Песца давно убил? Сколько напромышлял?
Хантазеев заулыбался:
— Недавно… по дороге охотились… восемь шкурок добыл!
— Далеко это отсюда?
Хантазеев присвистнул.
— Э! Тоже на охоту хочешь пойти?! Тебе, Ольга Ивановна, скажу. Три версты отсюда будет. Песцов добыл, когда шли через бугры — так скорее в совхоз оленей привели… Восемь шкурок сдам — денег много-много будет! А это тебе, тебе…
— Слушай, скажи правду, долго по камням стадо вели?
— Немного вели… по буграм…
Ольга вздыхает: «Что же теперь… Скрыть или сказать Матвееву? Нет, не скажу. Матвеев скорее всего сразу выгонит Хантазеева с работы и, чего доброго, под суд отдаст… А куда он… с семьей… Обсудим этот вопрос на партбюро».
Ольга раздвинула занавеску окна.
— Смотри!
Во дворе по изоляционному загону бродили тощие, хромающие олени. Хантазеев прильнул к окну. Ольга взяла со стола песцовую шкурку и, волнуясь, произнесла: — Вот эта шкурка песца — она стоит не так дорого! А смотри, сколько больных оленей в совхозе. Одна шкурка — двести больных оленей!
Хантазеев серьезно встревожился, раскрыл широко глаза, беззвучно зашептал:
— Оленю больно… оленю больно, — повернулся к Ольге.
— Прости, товарищ Ольга Ивановна… Спешили мы к сроку, на убой оленей вели… Мясокомбинату туши нужны — директор сказал.
Ольга положила руку Хантазееву на плечо:
— Всей бригаде покажи больных оленей, поговори с манси — погонщиками.
Хантазеев кивнул:
— Да, да! Больно оленю, больно… Нельзя, нехорошо так, — стоял растерянный и смущенный, держа в руке песца, — не знал, что со шкуркой делать.
— Песца не возьму. Мне он не нужен. А семье твоей пригодится. Девочке на воротничок. Не обижайся. Иди. Поговори с бригадой.
Хантазеев торопливо вышел. Ольга спокойно села за стол, достала из ящика стола свои записки, сделала заметки. Задумалась: «Распоряжения ветврачам отдала, осмотр закончен. Работа продолжается…» Посмотрела на стоявшие в углу, привезенные недавно бутылки с карболовой жидкостью, креолином и марганцовкой: «Ну вот, завтра начнем растирание ног оленей. Дезинфицирование ранений…»
Ольга почувствовала, как чьи-то горячие ладони закрыли ей глаза. «Что за мальчишество», — успела она подумать и вскрикнула:
— Слушайте! Вы? — обернулась и увидела пухленькое лицо фельдшерицы Марии. Халат на ней расстегнут, черные волосы растрепались по плечам — видно, бежала сломя голову. Стоит перед Ольгой, затаив дыхание, хитровато поджав губы, прищурив глаза, как будто дразнит чем-то…
Засуетилась около Ольги, начала шопотом, переходящим на крик:
— Ой, Ольга, Ольга! Кого я сейчас видела-а! — И, смеясь, полуобняла рукой главного ветврача.
Ольга убрала руки с плеч: «Что за панибратство такое», — нахмурилась, встала, выпрямилась и, не сдержав себя, зло спросила:
— Что это такое? Что за «Ольга»? Вы где — дома или на работе?
— Да я не по работе, а по личному… — застеснялась Мария. Голос ее дрогнул, пропали искорки в черных глазах, и уже нехотя, обиженно, Мария добавила:
— Комов пришел!.. Он здесь… на ферме…
Ольга почувствовала, как радостно забилось сердце, перехватило дыхание, как опустились руки оттого, что она не может вот сейчас броситься за дверь ветпункта к совхозной ферме, где сейчас директор школы Комов. «Комов, милый… Мария знает о нашей размолвке… Прибежала обрадовать, осчастливить, хорошая, наивная Маша». Стало неудобно перед Марией за то, что была груба с ней, хотелось обнять девушку, извиниться, но сдержалась — мягко произнесла:
— Машенька, — и виновато посмотрела в добрые черные глаза фельдшерицы, на ее молодое красивое лицо, залюбовалась: «Такую сразу полюбят. Вот уже и свадьба скоро у нее… Сколько раз к ней на работу приходил «на минутку» Петр. Счастливая Мария… Приглашала на свадьбу, а я отказалась. Мария ленится работать. Ругала ее несколько раз и по душам говорила — мало толку. Комов пришел… интересно зачем? По делу, или увидеть меня?»
Ольга подошла к Марии, и повернув ее к себе спиной, туго завязала тесемки халата:
— Товарищ Давыдова. Мы на работе. И, пожалуйста, зовите меня по имени и отчеству, или, если нравится товарищ главветврач.
Мария опустила голову, поправила волосы.
— Хорошо, Ольга Ивановна…
— Вот помогите мне переписать диагностику в месячную сводку…
Склонились обе над столом, придвинув поближе чернильный прибор.
Мария тихо посмеивалась и шептала, как бы между прочим:
— А Комов-то, такой разодетый, в шляпе с бантом, подошел ко мне и говорит: «Ольга Ивановна работает?» — Работает, говорю. «Здоровье, — говорит, — как ее?» — Цветущее, говорю. Постоял, посмотрел и, честное слово, вздохнул так тяжело!
Мария помолчала, взглянула на Ольгу, пытаясь прочесть на ее лице, какое впечатление произвели на нее слова о Комове. Ольга писала, нахмурившись.
— Заботливый какой он, симпатичный…
Ольге приятно слушать о Комове, но в то же время, она старается не выдать свое волнение:
— Да ну вас, Маша… Перестаньте…
Осталось дописать последний листок. Мария пододвинула его к себе, взглянула в окно, кого-то увидев, обрадовалась:
— Ой! Вон Петя мой идет! Что-то скучный он сегодня-а-а! Ольга Ивановна, Олечка… До конца работы осталось двадцать минут. Разрешите, я побегу!..
Ольга рассмеялась, взглянув на растерянную и покрасневшую Марию:
— Идите, идите. Разрешаю…
Мария ушла.
Ольга встала, подошла к окну. В окно виден широкий овраг, заросший редкими кустиками ползучей полярной ивы, поблескивающий от солнечных лучей лед мелкой речушки, покатые берега оврага, глинистая твердая дорога и камни, покрытые гололедицей. Ольга задумалась.
Вот уже четыре года прошло с тех пор, как она впервые приехала работать сюда, на эту холодную северную землю. Здесь же Ольге исполнилось тридцать четыре года. Возраст немалый — пора быть замужем, как писала ей — старшей дочери — мать, учительница одной из школ далекого южного городка. Поехать бы сейчас туда к матери, к морю, зайти в свой институт. Никогда она не думала, что так сложится ее жизнь. Поехать, ничего не сделав и не добившись?! Нет. Есть же упорство, сила воли! Когда училась в институте на 3-м курсе — на посредственно сдала экзамены, — перестала посещать танцы, кино, театры, ходить в гости к друзьям, а все-таки стала учиться отлично.
Оставляли в аспирантуре — отказалась, шутила: «Где уж мне, какой из меня научный работник». Мечтала скорей уехать куда-нибудь далеко-далеко, поработать год, два-три в каком-нибудь оленеводческом совхозе, приобрести опыт, собрать богатый материал, приехать защищать диссертацию. И вот это «далеко-далеко» здесь. А мечта не исполнилась. Все по-другому, не так, как думала.
Ольга достает папиросу, чиркает спичкой, — спички долго не загораются, — наконец зажгла, прикурила, затянулась вкусным дымом…
По глинистой дороге понуро брела совхозная лошадь, везла груженную досками телегу. Рядом шел, раскачиваясь, опустив вожжи, плотник Нефедов, маленький кряжистый старик с окладистой бородой. Вот он остановил лошадь, поправил шлею, засупонил хомут, подвинул на телеге ближе к сиденью ящик с плотничьим инструментом и подошел к окну, поклонился Ольге:
— Я по дороге к вам завернул, Ольга Ивановна. Матвеев вызывает вас к себе в кабинет… Срочно, грит… чтоб быстрей, грит, главного ветврача ко мне, вот!
— Спасибо, Нефедов. Приду скоро…
Ольга отошла от окна, закуталась в белую пуховую шаль. «Комов уже, наверное, ушел»… — открыла дверь, вышла на крыльцо, вдохнула свежего студеного воздуха.
Совхозный двор пуст. Рабочий день кончился. Все ушли по домам. Солнце закатывалось. Холодно. Оглядела совхозные фермы, загоны, изгороди. Пустынно. Даже на первой улице совхозного поселка никого невидно. Только слышно, где-то вдали, из мансийской юрты плывут по окраине мерные, однообразные звуки санголты, деревянного музыкального инструмента. «Комова нет… ушел. Итак, к Матвееву! Зачем он меня вызывает? Ругаться или защищаться?!»