Неужели нам было суждено видеть снежных барсов каждый день? Это казалось маловероятным, однако мы продолжали искать.
Установился порядок: мы выбирали место для наблюдения, подававшее надежды, и осматривали склоны в поисках диких животных. Искусство терпения весьма пригождалось. К тому же стоя у подзорной трубы очень хорошо думалось. Я размышлял, где мы, что видели, что ещё увидим. Чувствовал, что всё в мире взаимосвязано. Особый, холодный вид медитации – в горах у подзорной трубы.
Третий день базировались в Уллей. Было холодно, солнце едва продиралось сквозь высокие облака. Вероятно, приближалась перемена погоды. На двух машинах мы доехали до соседней долины, немного к западу, где располагалась деревня Шукпачан.
Долина эта славилась старым можжевельником и огромной статуей Будды, выкрашенной золотой краской, которая возвышается над поселением. Мы с удовольствием прогулялись пешком до деревни, а затем, после обеда, также с удовольствием преодолели долгую дорогу обратно к машинам. Никаких примечательных животных, однако, мы не увидели, кроме домашних яков и дзо. Зато мы полюбовались красивыми видами на долину, примыкающую к Инду.
Проснувшись на четвёртый день, мы нашли Нилзу во дворе: она сидела на морозе и пекла роти на горячем камне, под которым тлел ячий навоз. Мне кажется, она напекла лепёшек на несколько дней.
После завтрака мы поднялись на пару километров по долине к старой ферме, где обитала молодая семья. Недалеко на склоне мы видели нескольких бхаралов, чуть дальше по дороге – горных козлов, однако не заметили ни волков, ни снежных барсов. Зато на ферме мы увидели двух роскошных белых коз чантанги, которых только что завели в хлев.
Это было каменное строение высотой два метра с крепкой деревянной дверью. Крышу поддерживали две балки из цельных стволов ивы около пятнадцати сантиметров в диаметре, защищённые прочной металлической сеткой. Сетка служила надёжной защитой от снежного барса: её фермерам предоставил индийский Фонд по охране снежного барса в Лехе.
В жилом помещении располагалась прекрасная кухня с огромной плитой. В соседней комнате была устроена кладовая, где в ящиках хранились зерно, цампа[48], лук и картофель. Нас с Дэвидом, впрочем, больше всего заинтересовала старая кремневая винтовка с дульным зарядом из дерева и металла, стоящая в углу.
Во второй половине дня собирался снег, так что, когда мы дошли пешком до дома вдоль замёрзшей реки, нам ничего не оставалось, кроме как устроиться поудобнее, греться и читать.
За ночь землю припорошило снежком, но утром небо очистилось и стало по-высокогорному голубым. Мороз, разумеется, стоял сильный.
Сегодня мы собирались спуститься к асфальтированной дороге и повернуть на восток, к деревне Янгтханг. Оттуда мы сможем отправиться на север по гравийной дороге и достигнуть деревни Саспочей, которая, прячась за высоким скалистым хребтом, находится строго на восток от Уллей.
До Янгтханга оставалось идти несколько минут, когда мы набрели на ещё одного дохлого яка: он лежал метрах в двадцати от дороги. Оглядевшись, мы увидели на утёсе в 500 метрах над головой по меньшей мере трёх волков, отдыхавших после пиршества. На трупе были все признаки того, что животное завалила волчья стая.
Оно лежало на боку, совершенно растерзанное. Я заметил, что волки откусили даже рёберные хрящи: наружу торчали острые кончики рёбер. Приглядевшись, я увидел, что действительно в голодной спешке волки набрасывались на рёберные кости, и на острых кончиках остались клочки серой шерсти. Ещё одна неприглядная деталь: в нескольких метрах от останков яка Дэвид нашёл распоротый желудок животного. Внутри обнаружилась смесь травы и пластика: бросались в глаза контейнеры, крышки, полиэтиленовые пакеты, которые несчастное животное поглотило вместе с травой и которые копились в его двухкамерном желудке. Даже в таком отдалённом уголке люди мусорят, вредя окружающей среде и ставя под угрозу состояние природы.
В Саспочей мы рано пообедали и по пустому оврагу отправились переваливать через хребет, обратно в деревню Уллей, расположенную в соседней долине. По дороге Джигмет заметил на той стороне долины стадо горных козлов – впрочем, они были слишком далеко. Спокойствие их свидетельствовало о том, что в данный момент они не чувствовали угрозы от хищников.
Поднялся ветер, и стоять на месте, уставясь в трубу, стало невыносимо холодно. Пришло время возвратиться в Уллей.
Тем вечером Норбу пригласил нас с Маргарет и Пайзой в гости к своим друзьям, Тсевангу Норбу и его жене Долме. Эти двое заправляли знаменитым гостевым домом «Снежный барс». В прошлую поездку в Ладакх Маргарет у них останавливалась. Нас радушно встретили в уютной и тёплой кухне, которая служила и столовой, и гостиной.
Долма подбросила в печь ивовых сучьев и поставила чайник. Затем она, вооружившись традиционной деревянной маслобойкой, приготовила нам часуймы. Я угощению очень обрадовался, а вот Маргарет отказалась. Оно и понятно: напиток на любителя. Я пил уже вторую чашку, когда Норбу открыл деревянный ящичек с цампой и предложил добавить немного в чай. Я никогда не пробовал часуйму с цампой – и мне страшно понравилось. Богатый, ореховый вкус жареной ячменной муки хорошо сочетался с солоноватым ячьим маслом, и напиток, хорошо размешанный, получился восхитительным.
На шестой день в Уллей небо затянуло тучами. Норбу объявил, что сегодня мы едем в деревню Шукпачан и идём пешком через ущелье под названием долина Хемис-Чху, которое спускается к Инду.
Ещё в начале поездки мы приметили вдалеке уриалов. Уриал (Ovis orientalis) – разновидность горного барана, обитает он на высоте около 4000 метров. Самцы имеют рыже-бурый окрас и носят роскошные рога, чаще всего искривлённые вниз и вперёд. Уриал – вид, находящийся под угрозой: подсчитано, что в Ладакхе и Восточном Кашмире обитает всего 2000–2500 особей.
Спускаясь по ущелью, я завернул за угол и увидел в сотне метров над собой около десятка бхаралов. Крупного самца сопровождали самки и детёныши. Тут из-за хребта появились ещё несколько, и новоявленный самец немедленно сцепился рогами с тем, кого я увидел первым. Несколько минут они вяло поборолись, а потом, видимо, решили, что щипать траву интереснее.
Мы пересекли Инд и проехали по живописнейшей долине к деревне Мангуе, где пообедали. Почти два часа мы наблюдали за окрестными склонами, но так ничего и не заметили. Поэтому мы отправились обратно в Уллей: проехали выше по течению Инда и свернули в долину, которая вела к Сумдо, поселению неподалёку от Янгтханга.
Сначала долина была широкой и ровной, и мы остановились у крупных валунов, на которых были высечены великолепные петроглифы возрастом 4000 лет. Я легко различил с десяток животных с длинными рогами, а также с короткими, кривыми и даже как будто оленьими. Фигурки людей, состоящие из палочек, носили копья и луки. На некоторых валунах нашлись стилизованные изображения буддийских ступ: поблизости и правда находилось несколько. Учитывая время, когда в Северной Индии возник буддизм, можно было судить, что рисунки моложе Индской цивилизации на одну-две тысячи лет. И тем не менее возраст их насчитывает более двух тысяч лет.
Сегодня был наш последний день в Уллей. Ладакх, гостеприимный хозяин, продолжал преподносить нам, гостям, восхитительные встречи с дикими животными.
Этим ясным, холодным зимним днём мы отправились вниз по склону по свежему снежку: за ночь его выпало один-два сантиметра. Каждые несколько сотен метров Джигмет, Гьялцен и Норбу останавливались и осматривали местность в подзорные трубы. Я тоже смотрел в бинокль, но не замечал никакого движения. Над головой беззвучно парили ягнятники – тёмные силуэты на фоне пронзительной небесной синевы.
Пройдя около двух километров, Джигмет указал на тропу, уходившую в сторону. Мы спустились по крутому склону в сухой овраг, где тропа пошла ровнее и вскоре вывела нас в каньон, постепенно расширявшийся, – начало долины Спанго. Преодолев ещё километр, мы увидели ровную скалистую площадку, уставленную грубыми каменными строениями, в которых укрываются пастухи яков.
Там мы остановились на ранний обед и расставили подзорные трубы. Гьялцен и молодой Норбу ушли вперёд. Я решил отправиться вверх по основной долине и нагнать их.
Дорога была ровная, хорошо размеченная, и на высоте, не достигавшей 4000 метров, идти было легко. Никаких следов своих приятелей я не обнаружил. Пройдя около километра в одиночестве, я вдруг задумался, а не водятся ли поблизости голодные волки, и быстро ретировался обратно.
В стену долины на высоте двухсот метров был врублен маленький трёхкомнатный ретрит. Это, как пояснил мне Джигмет, был ретрит Ринпоче Сраса. Ринпоче пользовался особенным почитанием и однажды удалился в эту хижину на трёхгодичное отшельничество. Почтенный старик умер совсем недавно, 8 декабря 2022 г., за месяц до нашего приезда, на девяносто пятом году жизни.
Ринпоче Срас родился в Ладакхе в 1928 г., и вскоре тринадцатый далай-лама признал его тулку, реинкарнацией предыдущего Срас-Ринпоче. В двадцать лет он отправился в Тибет и прошёл обучение в монастыре Дрепунг в Лхасе. Получил посвящение от девяносто четвёртого ганден-трипы, тогдашнего главы школы Гелуг. В 1959 г., спасаясь от китайского вторжения, вместе с четырнадцатым далай-ламой бежал в Индию. Через много лет он стал настоятелем монастыря Дрепунг-Лоселинг в индийской Карнатаке. В 2009 г. его под полным именем Тхубтен Ньима Лунгток Тензин Норбу назначили сто вторым ганден-трипой, и в 2015 г., когда я посещал монастырь Ганден под Лхасой, он по-прежнему занимал эту должность.
Я встретился с Джигметом, и он сообщил, что остальные уже поднялись к гомпе для медитаций. Мы пошли туда вместе. Преодолев около сотни метров по боковой долине, мы нашли у подъёма ещё один труп яка. Его знатно растерзали, и скудные останки присыпал снег. Ещё жертва волчьей стаи. Видимо, местные волки отлично питаются!
Перед нами предстало жилище отшельника, примостившееся на двадцатиметровом утёсе. У подножия росли голые деревья, узкая тропинка огибала утёс и поднималась к зданию с той стороны. Каменная хижина была построена ладно, на три стороны выходили окна в деревянных рамах. Фасад украшала терраса пять на три метра, где мы встретились с Дэйвом, Кейт, Пайзой и Дэвидом.
Дверь вела с террасы в три комнаты и на лестницу, по которой можно было выбраться на крышу. Под крышей висели молитвенные флаги. Никакой мебели внутри не было – зато там стояла атмосфера покоя. Нетрудно было представить старого, почтенного ламу, который покинул монастырь, им возглавляемый, и явился сюда, в самую глухую долину, чтобы провести здесь три года в одиночестве. Он погрузился в длинную тантрическую медитацию на мандалу Ямантаки, разрушителя смерти.
Мне понравилась мысль, что я посещал Ганден в то самое время, когда Ринпоче был его главой. Там меня благословил монах, приложив к моей голове тканевый свёрток, содержащий жёлтую шляпу самого Цзонкхапы, а также туфли тринадцатого далай-ламы. Я с наслаждением вспоминал историю о встрече Янгхазбенда с восемьдесят шестым ганден-трипой, Лобсангом Гьялценом, «Ти-Римпоче», которого тот счёл воплощённым ламой из киплинговского «Кима» и который подарил ему драгоценную статую Будды. И вот я здесь, стою на веранде крохотной хижины, где медитировал Ринпоче Срас, сто второй ганден-трипа. Я чувствовал, что круг замкнулся. Бесконечный узел. Воистину, всё взаимосвязано.
Пока мы стояли на веранде, Гьялцен связался с Джигметом по рации. Он сказал, что в верховьях долины заметил снежного барса. Медлить было нельзя. Мы двигались так быстро, как только могли: покинув гомпу, пробежали двести метров вниз по главной долине. Подзорные трубы уже ждали нас. Я взглянул на верховья долины, которая заканчивалась естественным амфитеатром. Немного правее по склону неуклюже карабкался уриал. Через полминуты слева в долине показался снежный барс: он двигался мучительно медленно. Через минуты он поравнялся с грудой валунов и залёг среди них. Уриал продолжал карабкаться вверх по склону.
К нам присоединились Гьялцен и Норбу. Они вели наблюдения в верховьях долины, немного дальше того места, где я повернул назад. Вдруг откуда-то сверху упали, сцепившись в схватке, снежный барс и его жертва – и покатились по сухой земле. Бой продолжался, при этом оба животных были ранены. Тут уриал вырвался и захромал прочь: мы видели, как он карабкается вверх по склону. Снежный барс же теперь, передохнув, отыскал себе надёжное место, чтобы зализать раны.
Была уже середина дня; мы устроились ждать, не покажется ли опять снежный барс. Мы точно знали, где он отдыхает. К нам присоединилась ещё одна группа туристов, которые тоже остановились в Уллей, в гостевом доме «Снежный барс». Теперь нас набралось человек двадцать. Не прошло и часа, как кто-то из новеньких ахнул: «Смотрите, барс! Вон там, на хребте!» Подзорные трубы задрались кверху – и в самом деле, снежный барс твёрдой походкой спускался с хребта в верховья долины. Казалось, он кого-то выслеживает. Его могли приманить какие угодно животные: только уриалов вокруг было с десяток.
Спустившись метров на пятьдесят, зверь нашёл себе скалистый утёс, устроился на нём, наблюдая за округой. Не спеша он поворачивал голову из стороны в сторону. Через двадцать минут он прилёг на скалу и пропал из виду. Каждые несколько минут он поднимал голову, но всякий раз быстро успокаивался. Первый снежный барс, вероятно, ещё зализывал раны и потому не показывался.
И снова время прошло слишком быстро: стемнело, и в тени хребта стало холодать. И снежные барсы, и уриалы всё ещё нежились на закатном солнышке – а вот мы дрожали от холода. Пора было возвращаться в Уллей.
Время в Ладакхе подошло к концу. На следующий день мы вернулись в Лех, потом в Дели, а потом разлетелись кто куда. В Уллей нашим глазам предстали восемь снежных барсов – всего за одну неделю. Непросто было такое переварить. Неужели это мне не приснилось! Конечно, остались фотографии – но больше я дорожил незабываемыми образами, которые сохранились в памяти, и тёплым, золотым удовлетворением, которое они внушали.
Как же долго я к этому шёл! Всю жизнь я любил природу, горы. Я выбрал профессию врача, и вместе с ней пришли повышенная эмпатия и сочувствие к ближним. Я профессионально исследовал психологию пребывания на большой высоте, где уровень кислорода низок, а климат зачастую суров.
Я путешествовал – и влюбился в буддийскую этику, в общины, которые приняли меня с распростёртыми объятиями. Я чувствовал, что воедино сложились очень разные факты моей биографии – но то был не конец, а потрясающая, чрезвычайно удовлетворительная кульминация, ознаменовавшаяся свиданием с легендарным снежным барсом.
Французский путешественник Сильвен Тессон написал книгу «Снежная пантера» о поисках этого редкого зверя. Для этого он вместе с фотографом Венсаном Мунье отправился в отдалённые уголки Тибетского плоскогорья, к северу от Лхасы. По мотивам этого путешествия также снят документальный фильм «В поисках снежного барса», завоевавший несколько наград. В книге Тессон описывает, какие эмоции испытал, впервые увидев снежного барса (встречи с животным он называет «явлениями»): «Я ожидал этого видения, и оно явилось мне. И место, озарённое его присутствием, никогда уже не будет прежним – как не будет прежней моя душа».
За пределами снежного барса, за пределами вещественного, плоти, крови и шерсти животного, лежит целый мир идей о снежном барсе. Мы идеализируем и боготворим образ этого зверя, в котором охотно видим нечто неземное. А всё же, когда снежный барс предстаёт перед вами «во плоти», он превосходит самые смелые фантазии. Это поистине божественное создание.
На планете живёт восемь миллиардов людей, и среди них очень немногие видели снежного барса в дикой природе. Да и они чаще всего – лишь мельком. Я сознаю, как мне повезло провести столько времени «в гостях» у этих таинственных кошек.
Многие считают буддийскую философию негативной, даже нигилистической. Она, однако, делает акцент на страдании, старении, болезни и умирании именно затем, чтобы человек сосредоточился на настоящем моменте, научился ценить жизнь здесь и сейчас и не беспокоился ни о прошлом, ни о будущем. Такой подход фаталистичен, зато он позволяет наслаждаться каждой настоящей минутой. Буддизм неотделим от смирения перед собственной судьбой, дурной или счастливой.
Питеру Маттиссену ничего не оставалось, как принять простой факт: он так и не увидит снежного барса. «А снежного барса-то видел?» – «Нет, не видел! Разве не прекрасно?» Чем не философия?
Вот и мы тоже могли бы и не увидеть снежного барса во время путешествия в Ладакх. Ну и пускай. Мы, как Маттиссен со спутниками, утешались бы теми же самыми дзен-размышлениями. Что есть – то есть, вот и всё.
Как мудро выразилась моя трёхлетняя внучка Пиппа, «бери, что дают, и не расстраивайся». Мне, впрочем, расстраиваться было и не из-за чего. Ведь я увидел даже не одного, а много снежных барсов!
Буддизм позволяет человеку существовать в моменте, пребывать в покое и не переживать, что было прежде и что будет впредь. Однако «момент» не обязательно должен быть лишён всяческих эмоций. Это может быть момент восторга!
Маттиссен хорошо сделал, сохранив свой момент в сердце, хотя и не увидел снежного барса. Мой момент не менее и не более важен, чем у Маттиссена. И всё же я позволю себе перефразировать великого рассказчика: «А снежного барса-то видел?» – «Видел! И это более чем прекрасно!»