Утро в «лесном лагере» было морозным, в воздухе ещё стоял дым от ночного костра. Массивная громадина Канджиробы, свободная от облаков, величественно возвышалась над головой, заполняя собой западный горизонт.
Я попивал кофе стоя, любуясь пейзажем. Тут я заметил, что по всему лагерю торчали заиндевевшие растения, в которых я сразу узнал ревень, только намного меньше, чем окультуренный. Это был ревень родом из Гималаев (Rheum emodi), который Дэвид Снеллгроув находил здесь же в 1956 г. Он пишет о растении: «Остановившись на завтрак, мы сварили его с сахаром, добавили сгущённого молока и дали остыть в снегу. Блюдо получилось такое, что в наших суровых условиях мы сочли его деликатесом».
Остроглазый Вангчху заметил также дикий чеснок и нарвал несколько стеблей на ужин.
В восемь утра мы выступили, наслаждаясь солнечным теплом: солнце только-только показалось из-за горного хребта на востоке. Дорога по берегу реки была ровная, и идти было приятно. Слева тянулись скалы Канджиробы. Пройдя около километра, мы вошли в ущелье Тук-Кьякса-Кхолы: по тому же маршруту я шёл два года назад.
Пологий подъём к северу привёл нас к ещё одному притоку, и мы перешли его по небольшому мосту. Потом по петляющей тропе поднялись на луг, откуда открылся ясный вид на север, на долину Гхьямпо-Капува-Кхолы. Она бежала бурными каскадами, а тропинка шла по её правому берегу, к верховьям долины. Многие растения стояли в цвету: и местные ирисы Iris decora, и местный низкорослый ревень.
В половине двенадцатого я остановился на ранний и лёгкий обед. Я снова опережал всех – так что я пошёл дальше вслед за мулами, и вскоре, свернув в ущелье, мы начали едва заметный спуск вглубь.
Дойдя до места, которое показалось мне «Пещерным лагерем» Маттиссена, я повстречал Эйда и Чандру: их группа здесь заночевала. Я, впрочем, решительно не видел вокруг никакой пещеры. Некоторые носильщики Эйда сходили вперёд к Канг-Ла и вернулись с новостями, что он свободен от снега, так что переходить можно.
Хотя был уже час дня, группа Эйда находилась на низком старте, готовая выступить с намерением преодолеть тяжёлый подъём до «Лагеря на снежниках», а перевал штурмовать завтра утром.
Наши носильщики с «пони» ушли вперёд устраивать лагерь в верховьях долины, так что на краткое время я влился в группу Эйда. Я предполагал, что Снеллгроув стоял лагерем как раз в тех верховьях: теперь, увы, это место превратилось в отвратительную помойку из-за гор мусора, который оставляют после себя местные путешественники или собиратели кордицепса.
Остальные догнали меня через полчаса – и сказали, что видели помёт снежного барса. Определённо, мы находились на той самой территории, которую упоминал собеседник Алекса и Майкла, авторитарный глава нацпарка, бюрократ из Непалганджа: он сказал, что здесь лучшие условия для снежного барса. Я теперь был как на иголках в нетерпении.
Во второй половине дня мы наелись супа и напились чаю. Один из погонщиков по имени Пунна показал нам один-два кордицепса, которые подобрал на склоне прямо над лагерем. Развели небольшой костёр, однако по палаткам разошлись рано: температура быстро упала, и ночь обещала быть очень холодной.
Завтра мы намеревались подняться до лагеря Снеллгроува, а послезавтра уже быть в Ше. Прекрасно!
Мы с Аласдером много обсуждали наши планы: на этом треккинге мы рассчитывали перевалить наконец через Канг-Ла и, как мы надеялись, пройти кору вокруг Хрустальной горы. Пока всё складывалось отлично.
Несмотря на настоящий мороз снаружи, спал я неплохо. Утро было удивительно ясное. На завтрак подали кашу и гранолу, вот только с яичницей Вангчху подкачал – впервые за поход: его скрембл есть было невозможно.
Йен попросил нас сфотографировать мусор вокруг лагеря, чтобы по возвращении поднять волну в непальских медиа.
В восемь утра мы отправились дальше. Впереди нас ждал крутой подъём прямо по склону горы. Угол наклона был больше сорока пяти градусов, но мы справлялись с подъёмом не торопясь, делая частые остановки. Сначала несколько сотен метров до огромного валуна, от него – ещё немного до контрфорса.
Только мы миновали контрфорс, как Йен остановил нас. На песчаной тропе были следы – свежие следы снежного барса, тянувшиеся вперёд на сотню метров. Их явно оставили не более часа назад, поскольку они ещё не высохли: земля в них была до сих пор тёмной и влажной, в то время как следы группы Эйда, прошедшей здесь вчера днём, давно высохли.
После небольшого перерыва следы возобновлялись и тянулись ещё на пятьдесят метров. Мы пошли медленнее, внимательно оглядывая ближайшие хребты – но никакого барса не увидели. Как сказал Джордж Шаллер Маттиссену на тропе выше Пхоксундо, где они тоже заметили свежие следы, «наверняка он поблизости и наблюдает за нами – а мы так его и не увидим». Эти мысли внушили мне странное, жутковатое чувство: здесь, высоко в горах, неуловимый зверь был как никогда близко – и оставался невидимым. Казалось, что нас касается некий дух снежного барса, подавая нам знаки, воспламеняя воображение, – хотя мы, быть может, никогда и не узрим это загадочное животное во плоти.
После крутого подъёма и перехода в более чем триста метров дорога привела нас глубоко в долину, к так называемому «Лагерю Снеллгроува». Йен так его назвал, рассказывая, как ходил по этим местам, когда они с Саритой бывали в Ше на фестивале 2012 г. На этом ровном участке, ныне свободном от снега, они стояли лагерем, а отсюда отправились на восток, к тому перевалу, который Йен считал Канг-Ла.
Мы, впрочем, явно выбрали другое направление: Вангчху и погонщики вместе со своими мулами продолжали двигаться выше на север, где долина расширялась. Дул сильный ветер, и чем выше мы поднимались, тем становилось холоднее: так что в долине мы не стали останавливаться, а продвинулись примерно на километр по другой, боковой маленькой долине. Там на небольшом бугре мы около часу дня разбили лагерь.
Поставили палатки. Я крикнул Алексу, приближавшемуся снизу:
– Эй! Мы тут, наверху. Тебе обойти будет проще! – и показал налево от себя.
Он вдруг взвился:
– Чего ты умничаешь! Весь треккинг мне портишь. Дай людям удовольствие получить!
И пошёл прямо на меня. Эта грубая вспышка меня немного рассмешила: Алекс весь посинел от ярости, однако так запыхался, что толком не мог слова сказать. Я попытался его успокоить:
– Ну ты чего, остынь. Мы здесь все для собственного удовольствия!
Он ушёл в дальний конец лагеря и там сидел с полчаса, успокаиваясь. Я вдруг подумал, что он ведёт себя очень тихо, и врач во мне напомнил, что иногда на большой высоте люди становятся менее общительны. Возможно, передо мной симптом какой-то развивающейся проблемы.
Уже очень скоро мы заговорили на вполне спокойных тонах. Алекс больше не сердился, но случившееся не объяснил и совсем не попросил прощения. Я старался судить непредвзято. Гипоксия, головная боль и усталость кого угодно подкосят, рассуждал я.
Маттиссен – и тот говорил о проблемах с гневом: «Я помню, как в Андах, впервые оказавшись на большой высоте, я стал таким вспыльчивым, что приходил в ярость от любого резкого звука». Наверное, Алекс разозлился, как Маттиссен. Ничего страшного, проехали. Я просто решил, что остаток пути на время дневных переходов буду держаться впереди, чтобы ему было посвободнее. Нас обоих это отличным образом устроило.
Выпив чашку чаю, он рассказал мне о своём отце, который умер около семи лет назад после тяжёлой болезни. Его, должно быть, тяготили мысли об отце, вдобавок наступала годовщина смерти жены. Поэтому он и хотел, чтобы этот поход стал для него мирной медитацией, катарсисом. А я со своими настойчивыми расспросами, как люди себя чувствуют, устают ли, действовал ему на нервы. Хотя я и делал это для того, чтобы не упустить первых симптомов высотной болезни.
В три часа мы выпили чаю с печеньем. Пошёл сильный снег. Помирившись, мы с Алексом обменялись беспокойством насчёт того, сколько жидкости пьёт Майкл. Вполне вероятно, что он заболевает. За чаем он начал путаться: решил, что мы говорим о Килиманджаро, хотя мы её ни разу не упомянули. Определённо, группа испытывала на себе тяжёлое влияние большой высоты.
До ужина в шесть я лежал в палатке за чтением «Путешествия в тишину». Снег перестал, прояснилось – и это значило, что ещё похолодало. На высоте 4800 метров ложатся рано.
Ночью я просыпался каждый час. Болела голова, хотя днём я пил достаточно. Выпил пару таблеток ибупрофена, помогло.
Утро было погожее. Сегодня мы должны были дойти до Ше-Гомпы. Позавтракав на воздухе, отправились в путь. Йен указал на долину на востоке, до которой оставалось ещё около двух километров, и сказал: «Когда мы ходили в Ше на фестиваль 2012 г., мы поднялись по вон той долине и прошли по вон тому перевалу». Я решил, что там же вчера прошли Эйд и Чандра. Значит, это и есть Канг-Ла?
Выйдя из лагеря, мы перешли через реку и спустились в новую долину. За рекой мы начали подниматься по склону в направлении большого контрфорса. Мы обошли скалу сзади и поднялись на гладкий каменистый хребет. Примерно через два часа ходьбы мы подошли к тому месту, которое принимали за Канг-Ла.
Когда мы все собрались у низкого тура, отмечающего перевал, прямо над головой у нас пронёсся большой орёл – и в бреющем полёте исчез где-то в долине впереди, словно указывая нам дорогу.
Вид, открывшийся с высоты, был совершенно особенный. Перед нами раскинулась протяжённая долина, которую нам, очевидно, предстояло преодолеть. Прямо позади возвышалась «настоящая» гора – большая, высокая, остроконечная, покрытая снегами, с ледяными карнизами, узкими гребнями и желобами. Судя по карте, в высоту она достигала 5670 метров, однако, похоже, не имела названия.
На западе открывался несравненный вид на массив Канджироба. За ним немного севернее высился одинокий зубилообразный пик, покрытый льдом, – Тшо-Карпо-Канг. Эта прекрасная вершина высотой 6556 метров производила сильное впечатление.
Мы сидели у перевала за перекусом, когда Йен спросил:
– Как думаешь, Чёрный пруд – там, внизу?
– Ага, – ответил я. – Внизу слева.
– Ну а я думаю, что он направо, в соседней долине.
В итоге оказалось, он совершенно прав, но в тот момент мы совершенно запутались, где находимся и в какую сторону идти, чтобы попасть в Ше.
Мы спустились в следующую долину – долину Мендокрин-Кхолы.
Нам то и дело попадались снежные сугробы. Тропа вела нас по высокому правому берегу. И вдруг наша цель предстала перед нами как на ладони – Данфе-Сайл, по-прежнему далеко на севере. И это было очень странно. Куда нас занесло?
Начинало темнеть. Мы находились на коре вокруг Хрустальной горы, обходя её по часовой стрелке, и она возвышалась на все 5576 метров по правую руку от нас.
Информации об этой коре доступно очень мало. Ни Снеллгроув, ни Маттиссен её не ходили. Кавагути Экай намекает на то, что ходил, но не приводит никаких деталей. Точно известно, что в 1977 г. кору совершил Джоэль Зискин, но его рассказ об этом путешествии в National Geographic не содержит никакой информации ни о маршруте, ни об ориентирах.
Корнель Жест и его спутник Карма прошли кору вокруг Хрустальной горы в 1961 г., когда совершали большое круговое паломничество по всему Долпо, и рассказ Жеста об их путешествии очень подробен. Они вышли из Ше, минуя шесть водяных молитвенных барабанов, и поднялись по долине к Канг-Ла.
«Маршрут на всём протяжении размечен белыми камешками, которые лежат горкой, – пишет Жест. – Через час ходьбы путешественник встречает большой валун с горкой камней наверху. Это место для поклонения – от него тропа уходит на север между двумя скалами».
Жест упоминает и высшую точку коры, и спуск в долину, где мы теперь и оказались. Если представить кору циферблатом, то Ше находится на отметке «три часа», а мы ступили на маршрут примерно на «восьми часах».
Почти сразу на спуске нам повстречались камни мани и чортены. В книге «Ландшафт бон в Долпо» Мариэтта Кинд приводит больше подробностей. Она утверждает, что происхождение коры неоднозначно: её присваивают себе и буддисты, и последователи бон. Точно известно, что маршрут этот очень древний, и бон-по, скрепя сердце, соглашаются ходить кору по часовой стрелке, в буддийской манере.
В одном из первых чортенов, который попался нам на глаза, хранится, по словам Кинд, «Отпечаток лапы дракона», скакуна Третона Ньимы Сенге. Легенда бон гласит, что буддисты позаимствовали этого персонажа, назвали его Друтобом Сенге Йеше, а скакуном его объявили снежного льва.
От чортена тропа увела нас вниз на плоскую площадку, в естественном амфитеатре, под которым возвышалась Хрустальная гора. Считается, что лежащие здесь крупные валуны символизируют некоторых божеств. Из впадины дорога бежит по крутому подъёму на заметно выдающийся утёс. По словам Жеста, эта скала символизирует Дворец Дролмы, c её двадцати одним проявлением. Мариэтта Кинд называет восхождение к нему mtho ris skas lam, «Лестницей в Небеса».
По «Лестнице в Небеса» я добрался до плоской вершины утёса и с восхищением увидел десятки маленьких квадратных конструкций, высотой мне по колено. Они были выстроены из плоских камней, которые легко было найти в округе. Жест утверждает, что они изображают домики в миниатюре и называются «кхангпа». Здесь они с Кармой жгли можжевельник и сами возвели символический «домик». Мариэтта Кинд пишет, что эти конструкции возводят, дабы помочь душе после смерти вознестись в небеса и обрести благополучное перерождение. Эти домики носят название «Намсче Тёнша».
Дальше Дворца Дролмы тропа вела наверх по головокружительно крутым склонам с влажными, рыхлыми осыпями. Местами попадались снежные скаты, крутые и гладкие, и переходить по ним надо было осторожно: поскользнуться на таком было смертельно опасно. Я поражался, с какой лёгкостью мулы, трусившие чуть впереди, ходят и по льду, и по снегу, и по камню – по любому опасному участку, даже не замедляя шаг. Должен признаться, что раз или два держался за руку Рамеша, чтобы не упасть, и очень ему был за эту помощь благодарен.
Я всё шёл и шёл. День клонился к вечеру, а Ше всё не показывался. Наконец я набрёл на большую стену мани на каком-то перевале, спуск с которого определённо вёл на юг. Эта плоская точка – практически луг, и Кинд пишет, что это – mkha’ ‘gro ‘bro ra, «Танцевальная площадка Дакини». Здесь, остановившись, паломники поют и танцуют, прежде чем спускаться в Ше.
Ещё через двадцать минут ходьбы я увидел далеко внизу, по левую руку, тёмно-охровую скалу, а на ней – монастырь Тсакханг. Наконец-то я сориентировался! Вскоре показалась и сама Ше-Гомпа: я даже разглядел лагерь группы Эйда.
Спустившись так быстро, как только мог, я ступил на берег реки в тридцать пять минут четвёртого: как раз развьючивали мулов. Я окликнул Вангчху, вместе мы перешли через мост и отправились к лагерю Эйда. Место было просторное, и мы без проблем остановились неподалёку.
Я поболтал с Чандрой, который подтвердил, что место для лагеря хорошее, а потом сел пить чай с Эйдом и Кеном.
– Как это ты здесь спускался? Мы вот там, по долине, вниз шли, – сказал Эйд, указывая в направлении, противоположном моему маршруту.
– Да без проблем спускался. Намного легче было, чем в прошлый раз, – отвечал я, имея в виду поход двухлетней давности. Так что же, перевалил ли Эйд через настоящий Канг-Ла?
Я всё ещё не знал толком, по каким местам мы ходили последние два дня, однако подозревал, что мы прошли больше половины коры. Так где же, чёрт побери, настоящий Канг-Ла?!
В 1956 г., чтобы добраться до Ше, Снеллгроув перешёл через некий «перевал Пхоксундо». Он описывает, как поднимался по долине Пхоксундо-Кхолы. Упоминает, что в это же самое время года видел примулы и серёжки на иве. Он пишет: «На развилке мы начали подъём вдоль правого рукава, который теперь вёл нас к северу». Через некоторое время ущелье превратилось в гладкий трог, и Снеллгроув встал лагерем под скалами в его верховьях.
На следующий день он поднялся до последней стадии перевала и оттуда шёл медленно: «Мешала сланцевая осыпь, поднимаясь по которой, мы всё время скатывались назад». На перевале был снежный карниз; долго и осторожно спускаясь шаг за шагом, они соскользнули наконец на берег реки, которая течёт по направлению к Ше.
Маттиссен много пишет о том, как преодолевал перевал к Ше. Шаллер пытался одолеть его на слишком большой высоте немного дальше к западу и добавил к путешествию лишний день: его команде пришлось сделать много переходов туда-обратно, перетаскивая поклажу. Маттиссен и Шелли поднялись по берегу Пхоксундо-Кхолы до того места, где «Канг течёт с севера». Они попали в долину, поросшую «кривыми берёзами и чахлыми ивами». Через несколько часов перед ними открылась «пропасть в северных стенах», куда с ледяных полей стекают воды Канга. Неподалёку они разбили свой «Пещерный лагерь». Они точно не знали, где пролегает их маршрут, а карты тех мест были «скорее игрой фантазии, чем точными документами», так что Маттиссен положился на «исследователя тибетского буддизма» – Снеллгроува, – который в 1956 г. стоял лагерем в верховьях каньона.
На следующий день они обнаружили едва заметную тропу, ведущую в верховья мимо нескольких водопадов. Далее, в большой, покрытой снегом долине, они разбили «Лагерь на снежниках», где не было ничего, кроме «тишины и синевы, ветра и снега». Оттуда и до самого перевала они брели по колено в снегу. Перевалили они к востоку от «Чёрного пруда».
В путеводителе по Долпо мои приятели Шан Притчард-Джонс и Боб Гиббонс описывают маршрут очень чётко. Нагдало-Ла и Канг-Ла – это одно и то же. Два года назад мы с Эйдом и Чандрой поднимались тем же путём, что и в своё время Снеллгроув и Маттиссен с Шаллером. Я определил это с точностью, заглянув в «Гималайское паломничество»: фотография 1956 г. с видом сверху на последнюю осыпь перед Канг-Ла точно совпадала с моим собственным снимком от 2014 г. Значит, мы с Аласдером всё-таки побывали на Канг-Ла – и теперь больше половины коры осталось позади.