Наше заглавие – контаминация двух цитат.
Печальная доля – так сложно,
Так трудно и празднично жить,
И стать достояньем доцента,
И критиков новых плодить…
Главное – не Шекспир, а примечания к нему.
Стоит, однако, заметить, что автор стихотворения «Друзьям» окончил историко-филологический факультет Петербургского университета и временами занимался вполне филологической работой (писал критику, издавал Аполлона Григорьева). А прозаик, кажется презиравший филологов (вспомним хотя бы профессора Серебрякова из «Дяди Вани»), тем не менее внимательно читал почти все заметные статьи о себе и мечтал о критике как серьезном чтении, «бальзаме для праздного ума моего».
Аналогично обстоит дело с нашим автором. «Я не интересуюсь, что пишут обо мне. Я обижаюсь, когда не пишут» (С. Довлатов. «Записные книжки»). Но в то же время сводная сестра С. Д. рассказывала, что он предлагал ей написать дипломную работу о своей прозе, но что-то не сладилось, пришлось заниматься Достоевским.
Основание для нашего разговора – подготовленное мной новое четырехтомное довлатовское собрание в сборниках, включающее примерно три четверти известных текстов, подчиненных общей мысли, концепции и впервые насквозь прокомментированных:
– Лишний («Зона», «Компромисс», «Заповедник»). СПб.: Азбука-Аттикус, 2011.
– Рассказы из чемодана («Наши», «Чемодан», «Филиал»). СПб.: Азбука-Аттикус, 2011.
– Иная жизнь. СПб.: Азбука-Аттикус, 2011.
– Уроки чтения. СПб.: Азбука-Аттикус, 2011.
Первые два тома включают шестикнижие Довлатова, главные книги, представляющие последовательную историю автопсихологического героя. В третий том вошли тексты художественной периферии: юмористика из сборника «Демарш энтузиастов», экспериментальная ранняя проза в духе «философской ахинеи» («Иная жизнь», «Ослик должен быть худым») и в манере Хемингуэя («Роль», «Солдаты на Невском»), а также немногочисленные поздние рассказы, не успевшие сложиться в книги («Жизнь коротка», «Виноград», «Старый петух, запеченный в глине»).
Нижеследующее – мнение профессора, обсуждение некоторых существенных проблем и принципов, возникших, выявившихся в процессе этой большой работы.
1. Комментарий обычно содержит персональный слой: пояснение упоминаемых в тексте личных имен, указание на прототипы. В так называемых «романах с ключом» («Сумасшедший корабль» О. Форш, «Алмазный мой венец» В. Катаева, «Таинственная страсть» В. Аксенова) соотнесение персонажей с реальными людьми становится важной частью замысла и предпосылкой эстетического восприятия.
Элементы романа с ключом есть в «Филиале». В этой повести предполагается раскрытие реальных имен большинства участников конгресса о будущем России и способы превращения Наума Коржавина в Рувима Ковригина, Синявского в Белякова, В. Некрасова в Панаева и т. д.
Но в ряде случаев приходится идти противоположным путем. Названные собственными именами реальные люди в произведениях Довлатова совершают поступки и произносят слова, за которые прототипы не отвечают. Было бы неосмотрительным или даже смешным уточнять, болел ли триппером упоминаемый в «Компромиссе» друг-«подонок», действительно ли женщина-редактор «Звезды» (сюжет «Записных книжек») грубо разговаривала с героем, потому что не успела опохмелиться.
В подобных (не столь уж редких) случаях выходом представляется отказ от комментария, расподобление довлатовского героя и прототипа. Круг упоминаемых в произведениях С. Д. имен может быть обозначен в именном указателе большого собрания сочинений (если таковое состоится), вне прямой, жесткой связи с конкретными сюжетами. Для довлатовской прозы, пожалуй, характерен (конечно, с вариациями) следующий принцип: реальные люди и довлатовские персонажи с теми же именами чаще всего не родственники, а однофамильцы.
2. Многократно рассказано и написано, что история знакомства с женой представлена в прозе С. Д. трижды (и ни одна версия не соответствует реальности, утверждает однофамилец-прототип). Таких вариаций у С. Д. оказывается довольно много. Можно утверждать, что для его прозы важен принцип сюжетно-тематических повторов, параллельных мест, который можно интерпретировать и как творческую беззаботность (или даже бесплодность), и как сознательный художественный прием, подобный джазовым вариациям.
Вот несколько примеров подобных вариаций.
Одну и ту же реплику – в почти двадцатилетнем интервале – у С. Д. подают режиссер, пьяница-фотограф, молодая писательница, сам автор, приписывая ее известной американской актрисе.
«Браиловский кричит: „Шапки долой! Перед вами – актриса!“ Общий восторг!» («Роль», 1972).
«Марков обращался в пространство: – Шапки долой, господа! Перед вами – гений!..» («Заповедник», 1983).
«Ей не давала покоя кем-то сказанная фраза: „Шапки долой, господа! Перед вами – гений!“ Кто это сказал? Когда? О ком?..» («Жизнь коротка», 1988).
«Завидев меня, полуодетая Джулия Эндрюс восклицает: – Шапки долой, господа! Перед вами гений!» («Филиал», 1990).
Фразу «Это не букет, а венок!» произносит в финале «Компромисса» тот же фотограф, но в записных книжках она приписана Берии и приобретает уже не комический, а зловещий смысл.
Усовершенствование, уточнение сюжета особенно очевидно в такой вариации.
«Владимир Максимов побывал как-то раз на званом обеде. Давал его великий князь Чавчавадзе. Среди гостей присутствовала Аллилуева. Максимов потом рассказывал:
– Сидим, выпиваем, беседуем. Слева – Аллилуева, Справа – великий князь. Она – дочь Сталина. Он – потомок государя. А между ними – я. То есть народ. Тот самый, который они не поделили» («Записные книжки).
В «Филиале» Максимов превращается в Далматова, рассказ – в действие, званый обед, видимо, в Париже – в пьянку на американо-русском радио в Нью-Йорке. Но самое главное, исторический набор персонажей усложняется, оппозиция «дочь Сталина – потомок государя» превращается в наследственно-политический треугольник, в него включается недолговременный демократический правитель. Результат для «народа», однако, остается прежним: смешным и безнадежно-драматическим.
«Попадаются на радио довольно замечательные личности. Есть внучатый племянник Керенского с неожиданной фамилией Бухман. Есть отдаленный потомок государя императора – Владимир Константинович Татищев.
Как-то у нас была пьянка в честь дочери Сталина. Сидел я как раз между Татищевым и Бухманом. Строго напротив Аллилуевой. Справа, думаю, родственник Керенского. Слева – потомок императора. Напротив – дочка Сталина. А между ними – я. Представитель народа. Того самого, который они не поделили».
Задача комментария – выявление тематических рядов и объяснение (по возможности) их художественной функции.
3. «Фактические ошибки – часть моей поэтики», – утверждал, согласно мемуаристам, С. Д. Задача комментария – составить список подобных «ошибок» и по возможности объяснить их смысл (хотя это могут быть и ошибки как таковые, вне всякой поэтики).
Пример последнего, пожалуй, в курсивном слое «Зоны».
«Я немного знал Варлама Тихоновича через Гену Айги», – утверждает автор в письме (на самом деле, псевдописьме) издателю.
Однако это утверждение с большой долей вероятности – мистификация или забывчивость. Геннадий Айги (настоящая фамилия Лисин, 1934–2006) считал Шаламова великим писателем, но встречался с ним лишь однажды, в декабре 1967 года, о чем написал воспоминания «Один вечер с Шаламовым» (1982). Об участии в этой встрече С. Д. он ничего не говорит. Так что «заочным» знакомством в данном случае мог быть лишь рассказ Айги об этой встрече, о чем тоже ничего не известно.
Противоположный вариант художественной ошибки обнаруживается в тех же записных книжках.
«В детскую редакцию зашел поэт Семен Ботвинник. Рассказал, как он познакомился с нетребовательной дамой. Досадовал, что не воспользовался противозачаточным средством. Оставил первомайские стихи. Финал их был такой:
„…Адмиралтейская игла / Сегодня, дети, без чехла!..“
Как вы думаете, это – подсознание?»
С точки зрения С. Д., это не подсознание, а художественная игра. В этом анекдоте относительно точна только стихотворная цитата. Все же остальное – сплошная фактическая ошибка: на самом деле было то, не с тем и не тогда.
«И вновь сверкает без чехла / Адмиралтейская игла» написал Александр Хазин (1912–1976) в сатирическом фельетоне «Возвращение Онегина» (1946), за который удостоился попасть в знаменитый ждановский доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград». Тут, однако, никакого подтекста и подсознания не было, это обычная предметная деталь: осенью 1941 года шпиль Адмиралтейства был затянут огромным чехлом, его снятие в апреле 1945 года означало возвращение города к мирной жизни.
Составление списка «ошибок» и их предположительное объяснение – еще одна важная, и нетривиальная, редкая, задача комментария.
4. Сюрпризы преподносит и привычная комментаторская работа – выявление источников цитат и реминисценций. Она корректирует привычное авторское самоуничижение в связи с плохой образованностью, извинения за «мысли» и пр.
Оказывается, цитированная выше фраза «Шапки долой, господа, перед вами гений!» принадлежит Р. Шуману и написана в связи с триумфальными парижским гастролями Ф. Шопена в 1831 году (она известна преимущественно в музыкальной среде).
Афоризм «Самое большое несчастье моей жизни – гибель Анны Карениной», за который мемуаристка упрекала С. Д. в «саморекламе и безвкусице», восходит к такому эстету, как О. Уайльд: «Одна из величайших драм моей жизни – это смерть Люсьена дю Рюбампре» («Упадок лжи», 1891).
А короткий анекдот: «– Как вас постричь. – Молча» – и вовсе имеет бороду в две тысячи лет, относится к числу длинных бродячих сюжетов. Это не только легендарный ответ Пастернака феноменально словоохотливому писательскому парикмахеру Маргулису, но и диалог Македонского царя Архелая (ок. V в. до н. э.) со своим цирюльником. Он встречается у Плутарха в «Изречениях царей и полководцев» (I в. н. э.) и входит в анекдотический сборник «Филогелос» (любитель посмеяться, смехач; IV в. н. э.).
За «кражу сюжетов» на С. Д. имеет основание обижаться не только современный поэт, но и древний оратор.
В довлатовских текстах обнаруживаются также цитаты из Хемингуэя и Геннадия Шпаликова, Мандельштама и узницы АЛЖИРа (Акмолинского лагеря жен изменников родины), Н. Берберовой и Ю. Казакова.
Опыт комментирования довлатовских текстов показывает, что, наряду с БСЭ и МСЭ, можно представить МДЭ (малую довлатовскую энциклопедию), ядром которой оказываются советские и эмигрантские урбанистические будни, с акцентом на литературный быт и нравы.