– Я Том-Том Кери, – с растяжкой сказал он.

Я кивнул на кресло возле моего письменного стола и, пока он подходил, прикинул, с кем имею дело. Высокий, широкоплечий, широкогрудый, узкий в поясе, он весил, пожалуй, килограммов восемьдесят пять. Смуглое лицо было твердым, как кулак, но ничто в нем не говорило о дурном характере. Синий костюм был добротен и сидел хорошо.

Усевшись, он завернул в коричневую папиросную бумагу заряд табака и объяснил:

– Я брат Пэдди Мексиканца.

Я решил, что это может быть правдой. По масти и повадкам Пэдди был похож на посетителя.

– Значит, ваша настоящая фамилия Каррера, – обронил я.

– Да. – Он раскурил самокрутку. – Альфредо Эстанислао Кристобаль Каррера, если желаете подробнее.

Я спросил, как писать «Эстанислао», и записал на листке, добавив: «Он же Том-Том Кери». Вызвал Томми Хауда и попросил сходить в архив: пусть посмотрят, нет ли у нас чего на эту фамилию. Томми ушел с листком, а смуглый с растяжкой проговорил в дыму:

– Пока ваши люди раскапывают могилы, я объясню, зачем пришел.

– Нескладно как Пэдди погиб, – сказал я.

– Такие доверчивые долго не живут, – объяснил его брат. – Но такой уж он был человек… Последний раз я видел его четыре года назад тут, в Сан-Франциско. Я тогда вернулся из экспедиции в… не важно куда. Короче, я сидел на мели. Вместо жемчуга привез только пулевой шрам на бедре. А Пэдди был жирный, недавно нагрел кого-то на пятнадцать тысяч. В тот день, когда мы встретились, он собирался на свидание и опасался тащить с собой такие деньги.

Том-Том Кери выдул дым и мягко улыбнулся, мимо меня, своим воспоминаниям.

– Такой уж он был человек. Верил даже родному брату. А я в тот же день уехал в Сакраменто, оттуда поездом на восток. Одна девочка в Питтсбурге помогла мне истратить эти пятнадцать тысяч. Лорел ее звали. Любила запивать ржаное виски молоком. И я с ней пил, покуда внутри у меня все не свернулось, – на творог с тех пор смотреть не могу. Так, значит, за голову этого Пападопулоса назначили сто тысяч?

– И шесть. Страховые компании предложили сто тысяч, ассоциация банкиров – пять, и город – тысячу.

Том-Том Кери бросил окурок в плевательницу и начал монтировать новую сигарету.

– А если я вам его доставлю? – спросил он. – Куда и как разойдутся деньги?

– Здесь они не застрянут, – уверил я его. – Сыскное агентство «Континентал» наградных не берет и служащим брать не позволяет. Если полиция примет участие, они захотят долю.

– Но если нет, все мои?

– Если возьмете его без посторонней помощи или только с нашей помощью.

– Возьму. – Он сказал это небрежно. – Так, с арестом ясно. Теперь насчет суда. Если его арестуют, это точно, что он на суде не отмажется?

– Должно-то быть точно, но ведь он предстанет перед присяжными, а тут все может случиться.

Мускулистая коричневая рука с коричневой сигаретой ответила на это беспечным жестом.

– Тогда, пожалуй, надо получить у него признание до того, как я его притащу, – предложил он не задумываясь.

– Так будет надежнее, – согласился я. – Вам стоило бы опустить кобуру сантиметров на пять, а то рукоять очень высоко. Выпирает, когда садитесь.

– Ага. Вы про тот, что под левой рукой? Снял его с одного человека, когда свой потерял. Ремень коротковат, сегодня достану другой.

Вошел Томми с папкой: «Кери, Том-Том. 1361-К». Там были газетные вырезки – самые старые десятилетней давности, самые свежие восьмимесячной. Я прочел их, передавая по одной смуглому. Тома-Тома Кери описывали как наемника, торговца оружием, браконьера по тюленям, контрабандиста и пирата. Но все это только предполагалось, допускалось и подозревалось. Его многократно задерживали, но ни по одному делу не осудили.

– Они ко мне несправедливы, – мирно пожаловался он, закончив чтение. – Например, что украл китайскую канонерку – так это не я виноват. Меня же вынудили – на пулю взяли. Товар к себе погрузили, а платить не хотят. Я же не мог один выгрузить. Пришлось и канонерку взять… А страховым компаниям этот Пападопулос, видно, очень нужен, если назначили сто тысяч.

– За такую поимку – недорого, – ответил я. – Может быть, газеты на него лишних собак навешали, но хватит и того, что есть на самом деле. Он собрал тут целую армию бандитов, захватил квартал в финансовом центре, ограбил два самых больших банка, отбился от всей городской полиции, потом улизнул от армии, с одними своими помощниками перебил других помощников – вот тут и вашему брату Пэдди досталось, – потом с помощью Окуня Рива, Большой Флоры Брейс и Рыжего О’Лири убрал остальных подельников. И учтите, это были не школьники, это были тертые ребята, вроде Бритвы Вэнса, Дрожащего Мальчика и Котелка Маклоклина – молодцы, которые знали, что к чему.

– Угу. – Кери остался невозмутим. – А все-таки дело накрылось. Деньги вы отобрали, а сам он едва ноги унес.

– Ему не повезло, – объяснил я. – Выломился Рыжий О’Лири со своей любовью и фанаберией. Тут Пападопулос не виноват. Не думайте, что он дальше пяти не умеет считать. Он опасный человек, и страховые компании не зря решили, что будут спать спокойно, если его поместят туда, откуда он не сможет устраивать пакости застраховавшимся у них банкам.

– Не очень много знаете об этом Пападопулосе, да?

– Да. – Я сказал правду. – И никто не знает. Эти сто тысяч сделали из половины воров в стране стукачей. Они гоняются за ним не хуже, чем мы, – не только из-за денег, а из-за того надувательства. И знают о нем так же мало, как мы, – что он приложил руку еще к десятку дел, что он стоял за аферой Бритвы Вэнса с облигациями и что его враги имеют обыкновение умирать молодыми. Но никто не знает, откуда он взялся и где живет – когда живет дома. Не думайте, что я подаю его как Наполеона или какого-то стратега из воскресных приложений, но это хитрый, изобретательный старик. Вы правильно сказали, я мало о нем знаю, но на свете много людей, о которых я мало знаю.

Том-Том Кери кивнул, показывая, что понял последнюю фразу, и стал сворачивать третью самокрутку.

– Когда я был в Ногалесе, Анжела Грейс Кардиган передала мне, что Пэдди убили, – сказал он. – Это было с месяц назад. Она, наверное, думала, что я сразу понесусь сюда, а мне что, больше всех надо? Не к спеху. Но на прошлой неделе я прочел в газете, что за этого человека, который, она сказала, виноват в смерти Пэдди, назначена награда. А это уже разница – в сто тысяч разница. И вот я мотнул сюда, поговорил с ней, а потом к вам пришел – узнать, не встанет ли кто между мной и деньгами, когда я заарканю вашего Папу-до-Полу.

– Вас ко мне послала Анжела Грейс? – спросил я.

– Угу… только она этого не знает. Она помянула вас, когда рассказывала, – сказала, что вы приятель Пэдди и хороший человек, хоть и сыщик, что спите и видите, как бы поймать Папу-до-Полу. Я подумал: он-то мне и нужен.

– Когда вы уехали из Ногалеса?

– Во вторник на прошлой неделе.

– Это значит, – сказал я, покопавшись в памяти, – на другой день после того, как за границей убили Нью-холла.

Смуглый кивнул. В его лице ничто не изменилось.

– Это случилось далеко от Ногалеса? – спросил я.

– Его застрелили около Окитоа, километрах в ста к юго-западу от Ногалеса. Интересуетесь?

– Нет… просто подумал, что вы уехали оттуда, где его убили, на другой день и приехали туда, где он жил. Вы его знали?

– Мне показали его в Ногалесе: миллионер из Сан-Франциско отправляется с компанией покупать шахты в Мексике. Я решил: попозже попробую кое-что ему продать, но мексиканские патриоты добрались до него раньше меня.

– И тогда вы поехали на север?

– Этот шухер испортил мне коммерцию. У меня там было аккуратненькое дело… скажем так, с поставками через границу и обратно. После убийства все очень заинтересовались этой частью страны. И я решил: поеду сюда, получу сто тысяч, а там пока все уляжется. Честно, друг, не помню уже, сколько недель не убивал миллионера – если вы об этом волнуетесь.

– Это хорошо. Значит, насколько я понял, вы рассчитываете поймать Пападопулоса. Анжела Грейс вызвала вас, решив, что вы изловите его в отместку за убийство Пэдди, вас же интересуют деньги, поэтому вы намерены работать и со мной, и с Анжелой. Так?

– Точно.

– Вы понимаете, как она отнесется к тому, что вы связались со мной?

– Угу. Будет биться в падучей – щекотливая насчет связей с полицией, а?

– Да, кто-то однажды объяснил ей про воровскую честь, и она не может выкинуть это из головы. Ее брат отбывает срок на севере – его продал Джон Водопроводчик. Ее возлюбленного Пэдди расстреляли дружки. Открыло ей это глаза? Ничего подобного. Боже упаси помочь нам, пусть лучше Пападопулос гуляет на свободе.

– Не страшно, – успокоил меня Том-Том Кери. – Она думает, что я хороший брат – Пэдди вряд ли много обо мне рассказывал, – и я с ней полажу. Вы за ней следите?

– Да, с тех пор, как ее выпустили. Ее арестовали в один день с Флорой, Окунем и Рыжим, но у нас на нее ничего не было – просто подруга Пэдди, – и я договорился, чтобы ее отпустили. Какие она дала вам сведения?

– Обрисовала Папу-до-Полу и Нэнси Риган, больше ничего. Она про них знает больше меня. А эта Нэнси как сюда вписывается?

– Да никак – разве что выведет нас на Пападопулоса. Она была подругой Рыжего. Он пришел к ней на свидание и испортил всю обедню. А когда Пападопулос выкрутился, он взял с собой и девушку. Не знаю почему. К налету она непричастна.

Том-Том Кери свернул четвертую самокрутку, закурил и встал.

– Работаем на пару? – спросил он, взяв шляпу.

– Если доставите Пападопулоса, я добьюсь, чтобы вы получили все причитающееся вам до цента, – ответил я. – И обещаю свободу рук – не буду мешать слишком пристальным наблюдением.

Он ответил, что согласен, сказал, что остановился в гостинице на Эллис-стрит, и ушел.

Я позвонил в контору покойного Тейлора Ньюхолла, и мне было сказано, что, если я хочу получить сведения о его делах, надо связаться с его загородной резиденцией, она в нескольких милях к югу от Сан-Франциско. Так я и сделал. Министерский голос сообщил мне, что я разговариваю с дворецким и что встретиться мне надо с адвокатом Ньюхолла Франклином Эллертом. Я пошел к Эллерту в контору.

Это был раздражительный шепелявый старик с выпученными от давления глазами.

– Есть ли основания предполагать, – спросил я напрямик, – что убийство Ньюхолла – не просто выходка мексиканских бандитов? Могло ли быть, что его прикончили умышленно, а не просто в перестрелке с теми, кто хотел этих бандитов захватить?

Адвокаты не любят, чтобы их допрашивали. Этот брызгал слюной, строил мне гримасы, еще больше выпучивал глаза и, конечно, ответа не дал.

– То ешть? То ешть? – огрызнулся он. – Объяшните, что вы имеете в виду!

Он свирепо посмотрел на меня, потом на стол, дрожащими руками поворошил бумаги, словно отыскивая полицейский свисток. Я рассказал ему свое дело – рассказал про Тома-Тома Кери.

Еще немного побрызгав, Эллерт спросил:

– Што вы имеете в виду, шерт вожьми? – И устроил уже полный кавардак на столе.

– Ничего не имею в виду, – проворчал я в ответ. – Что имел, то и сказал.

– Да! Да! Понимаю! – Он перестал выпучивать на меня глаза, и голос у него сделался менее сварливым. – Но нет шовершенно никаких ошнований подожревать што-либо подобное. Шовершенно никаких, шэр, шовершенно!

– Может быть, и так. – Я повернулся к двери. – И все же я в этом немного покопаюсь.

– Подождите! Подождите! – Он вскочил с кресла и побежал вокруг стола ко мне. – Мне кажетша, вы ошибаетешь, но раш вы вше равно будете рашшледовать, шообщайте мне, пожалуйшта, о режультатах. И лучше вшего – берите ш меня ваш обычный гонорар и держите меня в курше дела. Шоглашны?

Я сказал, что согласен, вернулся к столу и начал его расспрашивать. По словам адвоката, в делах Ньюхолла не было ничего такого, что могло бы насторожить нас. Капитал его составлял несколько миллионов и в основном был вложен в шахты. Почти половину денег Ньюхолл получил в наследство. Никаких сомнительных сделок в прошлом, никаких незаконных претензий на чужие горные участки, никакого мошенничества, никаких врагов. Вдовец; единственная дочь. При жизни отца у нее было все, чего она только могла пожелать, и они очень любили друг друга. Он отправился в Мексику с группой горнопромышленников из Нью-Йорка, которые собирались продать ему там участки. На них напали бандиты, нападение отбили, но в перестрелке погибли Ньюхолл и геолог Паркер.

Вернувшись в контору, я составил телеграмму в наше лос-анджелесское отделение с просьбой послать в Нога-лес агента и выяснить что можно об убийстве Ньюхолла и о делах Тома-Тома Кери. Сотрудник, которому я дал зашифровать ее и отправить, сказал, что меня хочет видеть Старик. Я пришел к нему в кабинет, и он познакомил меня с круглым коротышкой по фамилии Хук.

– У мистера Хука, – сказал Старик, – ресторан в Сосалито. В прошлый понедельник он взял на работу официантку по имени Нелли Райли. Она сказала, что приехала из Лос-Анджелеса. По описанию мистера Хука ее приметы полностью совпадают с тем, как вы с Кониханом изобразили Нэнси Риган. Верно? – спросил он толстяка.

– Совершенно верно. В точности то, что я прочел в газетах. Рост метр шестьдесят пять, среднего сложения, голубые глаза и каштановые волосы, лет двадцати или двадцати двух, красивая, но самое главное – фанаберия неслыханная, мнит о себе неизвестно что. Я попробовал перейти с ней как бы на более дружеские отношения, так она сказала: уберите ваши грязные лапы. А потом я выяснил, что она почти не знает Лос-Анджелеса, хотя говорит, что прожила там два или три года. Могу поспорить, это она самая. – И дальше он стал интересоваться тем, сколько из обещанного вознаграждения придется на его долю.

– Вы сейчас туда отправляетесь? – спросил я его.

– Да, скоро. Мне тут надо походить, узнать кое о каких блюдах. А потом уже туда.

– Девушка будет на работе?

– Да.

– Тогда мы пошлем с вами человека, он знает Нэнси Риган.

Я вызвал Джека Конихана из комнаты оперативников и представил его Хуку. Они договорились встретиться через полчаса у парома, и Хук вразвалочку ушел.

– Нелли Райли не Нэнси Риган, – сказал я. – Но мы не можем пренебречь даже одним шансом из ста.

Я рассказал Джеку и Старику о Томе-Томе Кери и о моем визите к Эллерту. Старик выслушал с обычной вежливой внимательностью, молодой Конихан, всего лишь четыре месяца назад ставший охотником за людьми, – с широко раскрытыми глазами.

– Ты, пожалуй, беги на встречу с Хуком, – сказал я парню, закончив рассказ, и вместе с ним вышел из кабинета. – А если окажется, что она Нэнси Риган, вцепись и не выпускай. – Старик уже не мог нас слышать, и я добавил: – И ради бога, постарайся в этот раз не получить по зубам за свою юношескую галантность. Сделай вид, что ты взрослый.

Мальчишка покраснел, сказал: «Идите к черту!» – подтянул галстук и отправился на свидание с Хуком.

Мне надо было написать несколько отчетов. Покончив с ними, я положил ноги на стол и, множа полости в пачке сигарет, до шести часов думал о Томе-Томе Кери. Потом я пошел в ресторан есть лангет и похлебку из морских ушек, а потом – домой, чтобы переодеться и закончить вечер в клубе за покером. Переодевание мое прервал телефонный звонок. Звонил Джек Конихан.

– Я в Сосалито. Девушка не Нэнси, но я набрел на кое-что другое. Не знаю, как быть дальше. Вы можете приехать?

– Дело стоит того, чтобы отказаться от покера?

– Да… По-моему, это важно. – Он был возбужден. – Хорошо бы вы приехали. По-моему, это в самом деле нить.

– Ты где?

– Тут, на пароме. Не в Золотых воротах, на другом.

– Ладно. Прибуду с первым же паромом.

Часом позже я сошел с парома в Сосалито. Джек Конихан протолкался сквозь толпу и начал говорить:

– Когда я уже возвращался и пришел сюда…

– Подожди, пока выйдем из толпы, – остановил его я. – Должно быть, что-то потрясающее – восточный уголок твоего воротничка загнулся.

Пока мы шли к улице, он машинально поправил эту деталь безупречного в остальном костюма, но даже не улыбнулся – его мысли были заняты чем-то другим.

– Сюда, – сказал он, заводя меня за угол. – Кафе Хука на углу. Если хотите, можете сами взглянуть на девушку. Она такого же роста и масти, как Нэнси Риган, но и только. Стервоватая девчонка, с последней работы, наверное, уволили за то, что плюнула жвачкой в кастрюлю с супом.

– Хорошо. Значит, она отпала – так чем ты взволнован?

– Я посмотрел на нее и пошел обратно, на паром. Тот подвалил, когда я был еще квартала за два. Навстречу мне попались двое – наверное, только что сошли с него. Оба греки, довольно молодые, уголовного вида, и в другой раз я вряд ли обратил бы на них внимание. Но поскольку Пападопулос грек, они нас интересуют, и я к ним присмотрелся. Они спорили о чем-то на ходу. Негромко, но смотрели друг на друга сердито. Когда проходили мимо, тот, что шел ближе к обочине, сказал другому: «Я ему говорю, прошло двадцать девять дней».

Двадцать девять дней. Я подсчитал – ровно двадцать девять дней, как мы ищем Пападопулоса. Он грек, и эти ребята греки. Когда я закончил считать, повернулся и пошел за ними. Они провели меня через весь город – и на горку, что на окраине. Вошли в домик – три комнаты самое большее, – который стоит на отшибе, посреди поляны в лесу. На нем вывеска: «Продается». Окна без занавесок, вид нежилой, но на земле перед черной дверью мокрое место, как будто выплеснули воду из ведра или кастрюли.

Я сидел в кустах, пока не начало смеркаться. Тогда я подошел. Услышал разговор внутри, но через окна ничего не мог увидеть. Они забиты досками. Немного погодя эти двое вышли, говоря что-то на непонятном языке тому, кто был в доме. Пока они уходили по тропинке, дверь оставалась открытой, и я не мог идти за ними – меня увидели бы из двери.

Потом дверь закрылась, и я услышал в доме шаги людей – а может быть, одного человека, – и запахло кухней, из трубы поднялся дым. Я ждал-ждал, но ничего больше не произошло, и тогда решил, что надо связаться с вами.

– Интересно, – согласился я.

Мы проходили под фонарем. Джек остановил меня, схватив за руку, и вытащил что-то из кармана пальто.

– Посмотрите! – Он протянул мне предмет.

Обожженный лоскут синей материи. Это мог быть остаток женской шляпки, на три четверти сгоревшей. Я осмотрел лоскут под фонарем, потом зажег свой фонарик, чтобы изучить тщательнее.

– Я подобрал его за домом, пока там шнырял, – сказал Джек, – а…

– А на Нэнси Риган в ту ночь, когда она исчезла с Пападопулосом, была шляпка такого же цвета, – закончил я за него. – Пошли к домику.

Уличные огни остались позади, мы поднялись на горку, спустились в небольшую долину, свернули на извилистую песчаную тропу, с нее по траве под деревьями перебрались на грунтовую дорогу, прошагали по ней чуть меньше километра, а потом Джек повел меня по узкой тропинке, петлявшей в черной чаще кустов и мелких деревьев. Я засомневался в том, что он помнит дорогу.

– Почти пришли, – прошептал он.

Из кустов выскочил человек и схватил меня за горло.

Руки у меня были в карманах пальто – одна на фонаре, другая на револьвере. Я повернул револьвер в кармане дулом к напавшему и выжал спуск.

Выстрел погубил мое семидесятипятидолларовое пальто. Но человек отпустил мое горло.

Очень кстати. Другой человек бросился на меня сзади.

Я пытался вывернуться – не успел… Почувствовал спиной лезвие ножа.

Это уже было некстати – но все же лучше, чем острие ножа.

Я попытался ударить затылком в лицо – не попал. Продолжал извиваться и вертеться, наконец вытащил руки из карманов и схватил его.

Лезвие ножа плашмя прижалось к моей щеке. Я поймал руку, державшую нож, повалился на спину – он подо мной.

Он сказал:

– Ой!

Я перевернулся, встал на четвереньки. Кулак смазал мне по лицу, и я вскочил.

В лодыжку вцепились пальцы.

Я повел себя неспортивно. Ударил по пальцам ногой, нашел тело человека и врезал ногой еще дважды, сильно.

Голос Джека шепотом произнес мое имя. Я не видел парня в темноте и не видел того, в кого выстрелил.

– Тут все нормально, – сказал я Джеку, – как ты?

– Высший класс. Это все?

– Не знаю, но рискнем поглядеть, кого я поймал.

Я направил фонарь на человека, лежавшего у меня в ногах, и включил. Худой блондин с окровавленным лицом. Он изображал жука-притворяшку, но красные веки дрожали в луче фонаря.

– Не валяй дурака! – приказал я.

В кустах грохнул крупнокалиберный пистолет… и другой, полегче. Пули прошили листву.

Я выключил свет, наклонился к лежавшему, ударил его по макушке пистолетом.

– Пригнись, – шепнул я Джеку.

Меньший пистолет снова выстрелил, два раза. Где-то впереди, слева. Я сказал Джеку на ухо:

– Мы пойдем в домик, даже если они против. Держись ниже и не стреляй, пока не увидишь, куда стрелять. Вперед.

Пригибаясь к земле, я двинулся за Джеком по тропинке. Порез на согнутой спине натянулся, и от лопаток почти до пояса обожгло болью. Я чувствовал, что кровь стекает по бедрам, или так показалось.

В этой тьме красться было невозможно. Что-то трещало под ногами, шуршало вокруг плеч. Наши друзья в кустах пистолетов не студили. К счастью, хруст веточек и шуршание листьев в кромешном мраке – не лучшие ориентиры. Пули взвизгивали там и сям, но в нас не попадали. Мы не отвечали на огонь. Мы остановились у кромки кустарника, где ночь разжижилась до серого.

– Здесь. – Джек указал на прямоугольную тень впереди.

– Ходу! – буркнул я и бросился к темному дому.

Длинноногий Джек легко нагнал меня, пока мы бежали по поляне.

Из-за черного дома выглянула тень человека, и его пистолет замигал нам. Выстрелы следовали один за другим так часто, что слились в прерывистый грохот.

Потащив с собой Джека, я плюхнулся на землю и прижался к ней плашмя, если не считать того, что мое лицо остановила зазубренная консервная банка.

С другой стороны дома закашлял другой пистолет. Из-за дерева справа – третий. Мы с Джеком тоже стали тратить порох.

Пуля набросала мне в рот грязи и камушков. Я выплюнул грязь и предупредил Джека:

– Высоко бьешь. Возьми ниже и на спуск жми плавно.

В черном профиле дома образовался горбик. Я послал туда пулю.

Мужской голос вскрикнул:

– О-о-ой! – А потом тише, но с большим огорчением: – Сволочь… сволочь!

Несколько горячих секунд пули шлепали вокруг нас. Потом ночь стихла, и ее тишина не нарушалась ни звуком.

После пяти минут затишья я встал на четвереньки и пополз вперед, Джек за мной. Почва была не приспособлена для такого передвижения. Трех метров нам хватило. Мы поднялись и оставшееся расстояние прошли как люди.

– Подожди, – шепнул я и, оставив Джека возле угла, обошел домик кругом: никого не увидел, ничего не услышал, кроме звуков, которые издавал сам.

Мы попробовали парадную дверь. Заперта, но хлипкая. Я вышиб ее плечом и вошел: фонарь в одной руке, револьвер – в другой.

Дом был пуст. Ни мебели, ни людей, ни их следов в двух пустых комнатах – только голые дощатые стены, голый пол, голый потолок с дымоходом, ни к чему не присоединенным.

Стоя посреди комнаты и оглядывая пустоту, мы с Джеком прокляли эту дыру от крыши до фундамента. Не успели кончить, как за дверью послышались шаги, в раскрытую дверь ударил белый луч света и надтреснутый голос сказал:

– Эй! Выходите по одному, и без фокусов!

– Кто говорит? – спросил я, выключив фонарь и отступив к боковой стене.

– Целая стая помощников шерифа, вот кто, – ответил голос.

– Можете просунуть к нам одного, чтобы мы посмотрели? – спросил я. – Меня сегодня столько раз душили, резали и обстреливали, что уже ничьим словам неохота верить.

В двери появился долговязый человек с худым задубелым лицом и х-образными ногами. Он показал мне бляху, я вытащил свою карточку, и тогда вошли остальные помощники. Всего их было трое.

– Мы ехали по мелкому делу в сторону мыса и услышали стрельбу, – объяснил долговязый. – Что происходит?

Я рассказал ему.

– Дом давно пустует, – сказал он, когда я закончил. – Тут кто угодно мог поселиться. Думаете, это Пападопулос, да? Будем поглядывать, может, его, а может, его друзей заметим – тем более обещаны такие деньги.

Мы поискали в лесу и никого не нашли. И тот, с которым я боролся, и тот, в которого стрелял, – оба исчезли. Мы с Джеком доехали до Сосалито с помощниками шерифа. Там я отыскал врача, и мне забинтовали рану. Врач сказал, что порез длинный, но не глубокий. Потом мы вернулись в Сан-Франциско и разошлись по домам.

Так закончился этот день.

А вот что случилось на другое утро. Я этого не видел. Я услышал об этом около полудня, а ближе к вечеру прочел в газетах. Тогда я еще не знал, что меня это лично касается, но позже узнал – и расскажу по порядку.

В десять часов утра на людную Маркет-стрит, спотыкаясь, вышел человек, голый от разбитой макушки до окровавленных пяток. С его груди, спины и боков свисали узкие ленточки мяса, сочившегося кровью. Левая рука была сломана в двух местах. Левая сторона лысого черепа вдавлена. Часом позже он умер в больнице скорой помощи, не сказав никому ни слова и все с тем же отсутствующим выражением в глазах.

Полиция без труда прошла по следу из кровавых капель. Он окончился красным пятном перед маленькой гостиницей в переулке рядом с Маркет-стрит. В гостинице полиция нашла комнату, откуда выпрыгнул, упал или был выброшен этот человек. Постель, пропитанную кровью. На ней разорванные, скрученные и завязанные узлами простыни, служившие веревкой. Кроме того, полотенце, которым пользовались как кляпом.

Судя по находкам, голому человеку заткнули рот, связали его и стали обрабатывать ножом. Врач сказал, что ленты на теле вырезаны, а не вырваны. Когда орудовавший ножом ушел, голый человек вывернулся из пут и, вероятно, обезумев от боли, выпрыгнул или выпал из окна. При ударе о землю он проломил себе череп и сломал руку, но тем не менее сумел пройти полтора квартала.

Администратор гостиницы сказал, что человек прожил здесь два дня. Поселился под именем Х.-Ф. Барроуза. У него был черный саквояж, где, помимо одежды, бритвенных принадлежностей и прочего, полицейские нашли коробку патронов 9,65 мм, черный платок с прорезанными отверстиями для глаз, четыре отмычки, фомку и шприц с морфием. Кроме того, в комнате была еще одежда, револьвер 9,65 мм и две бутылки спиртного. Денег не нашли ни цента.

Полицейские предположили, что Барроуз был взломщиком и что его связали, ограбили и пытали, возможно, сообщники, между восемью и девятью часами утра. Никто о нем ничего не знал. Никто не видел у него гостей. Соседняя комната слева пустовала. Жилец из комнаты справа ушел на работу, на мебельную фабрику, до семи утра.

Пока все это происходило, я сидел у себя в кабинете, подавшись к столу, чтобы не тревожить спину, и читал отчеты, из которых явствовало, что агенты в местных отделениях сыскного агентства «Континентал» по-прежнему ничего не могут выяснить о прошлом, настоящем и будущем местопребывании Пападопулоса и Нэнси Риган. Никаких новых данных в этих отчетах не было – я читал подобные уже три недели.

Обедать мы пошли вместе со Стариком, и за едой я рассказал ему о ночных похождениях в Сосалито.

Лицо доброго дедушки было как всегда внимательным, улыбка вежливой и заинтересованной, но, когда я дошел до середины рассказа, он перевел кроткие голубые глаза с моего лица на свой салат и не сводил их с салата, покуда я не закончил. Тогда, по-прежнему не поднимая глаз, он выразил мне сочувствие в связи с тем, что меня порезали. Я поблагодарил его, и мы продолжили есть.

Наконец он на меня посмотрел. Кроткие и любезные интонации голоса, выражение лица и глаз, которыми он прикрывал свое бессердечие, – все было на месте.

– Итак, первое свидетельство того, что Пападопулос еще жив, мы получили сразу после приезда Тома-Тома Кери.

Теперь уже я отвел глаза.

Я посмотрел на булочку, которую только что разломил, и сказал:

– Да.

К концу дня мне позвонила женщина из района Миссии – она наблюдала ряд весьма таинственных происшествий и была уверена, что они как-то связаны со знаменитым налетом. Я поехал к ней и, проведя там почти весь конец дня, выяснил, что половина ее происшествий – воображаемые, а вторая понадобилась этой ревнивой женщине для того, чтобы разузнать о делишках мужа.

В агентство я вернулся только к шести. Через несколько минут мне позвонил Дик Фоли. Зубы у него стучали так, что я едва разбирал слова.

– М-м-можешь п-п-приехать в-в-в п-п-ртовую бах-х-альницу?

– Что? – спросил я и услышал то же самое, если не хуже. Но тут я уже сообразил, что он просит меня приехать в портовую больницу.

Я сказал, что буду через десять минут, и, поймав такси, поехал.

Маленький канадец встретил меня в дверях больницы. Волосы и одежда у него были совершенно мокрые, но он уже выпил виски, и зубы перестали стучать.

– Идиотка бросилась в залив! – рявкнул он, словно это была моя вина.

– Анжела Грейс?

– А за кем же я ходил? Поднялась на оклендский паром. Отошла в сторонку, к поручням. Думал, хочет что-то выбросить. Смотрю за ней. Оп! Прыгает. – Дик чихнул. – Я, дурак такой, прыгнул тоже. Держал на воде. Нас выудили. Там. – Он кивнул мокрой головой в сторону вестибюля.

– Что происходило до того, как она поднялась на паром?

– Ничего. Целый день дома. Оттуда на паром.

– А вчера, например?

– Весь день в квартире. Вечером – с мужчиной. Придорожный ресторан. В четыре – домой. Нескладно. За ним не смог проследить.

– Какой он с виду?

По описанию Дика это был Том-Том Кери.

– Хорошо, – сказал я. – Давай-ка домой, прими горячую ванну и переоденься в сухое. – Я пошел посмотреть на несостоявшуюся самоубийцу.

Она лежала навзничь, уставясь в потолок. Лицо было бледное, впрочем как всегда, и зеленые глаза глядели не угрюмее обычного. Если не считать того, что короткие волосы потемнели от воды, с ней, казалось, не произошло ничего чрезвычайного.

– Странные фокусы ты устраиваешь, – сказал я, когда подошел к кровати.

Она вздрогнула от неожиданности, рывком повернулась ко мне. Тут она узнала меня и улыбнулась – улыбка вернула ее лицу привлекательность, обычно скрытую угрюмым выражением.

– Подкрадываетесь к людям, чтобы навык не потерять? – спросила она. – Кто вам сказал, что я здесь?

– Об этом все знают. Твои фото на первых страницах всех газет, и твоя биография, и что ты сказала принцу Уэльскому.

Она перестала улыбаться и пристально на меня посмотрела.

– Поняла! – воскликнула она через несколько секунд. – Этот недомерок, который за мной прыгнул, ваш агент, следить послали. Так или нет?

– Я не знал, что за тобой надо прыгать, – ответил я. – Я думал, ты накупалась и сама приплыла к берегу. Тебе не хотелось на сушу?

Она не улыбнулась. Ее глаза уставились на что-то ужасное.

– Ох! Ну чего ко мне все лезут? – прохныкала она и поежилась. – Гнусная штука – жизнь.

Я сел на стульчик возле белой кровати и погладил ее по плечу, закрытому простыней.

– В чем дело? – Я сам удивился отеческому тону, каким мне удалось это произнести. – Почему ты хотела умереть, Анжела?

Слова, просившиеся наружу, блестели у нее в глазах, тревожили лицевые мышцы, кривили рот, но и только. Те слова, которые она произнесла, прозвучали равнодушно, но с какой-то неохотной решительностью:

– Нет. Вы сыщик. Я воровка. Мне к вам дороги нет. Никогда про меня не скажут…

– Ладно! Ладно! – Я сдался. – Только, ради бога, не заставляй меня снова слушать этические рассуждения. Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Нет, спасибо.

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

Она покачала головой.

– Ты себя лучше чувствуешь?

– Да. За мной следили? Иначе вы бы не узнали так быстро.

– Я сыщик – я все знаю. Не балуйся.

Из больницы я пошел во Дворец юстиции, в бюро уголовного розыска. За столом капитана сидел лейтенант Дафф. Я рассказал ему о том, как Анжела бросилась в воду. Когда я закончил, он спросил:

– Есть предположения, почему она так поступила?

– Она с большим заскоком, не поймешь. Пусть ее заберут за бродяжничество.

– Ну? Вы же вроде хотели ее выпустить, чтобы потом ловить.

– Эта затея себя исчерпала. Попробуем посадить ее на тридцать суток. Большая Флора ждет суда. Анжела знает, что Флора была среди тех, кто убил ее Пэдди. А Флора, может быть, не знает Анжелу. Посмотрим, что может выйти за месяц из их сожительства.

– Это можно, – согласился Дафф. – У Анжелы нет предъявляемых средств существования, и нечего ей прыгать в общественные заливы. Я передам куда следует.

Из Дворца юстиции я пошел в гостиницу на Эллис-стрит, где остановился Том-Том Кери. Его не было. Я передал, что вернусь через час, и потратил этот час на еду. Когда я вернулся в гостиницу, высокий смуглый человек сидел в вестибюле. Он отвел меня к себе в номер и угостил джином, апельсиновым соком и сигарами.

– Анжелу Грейс видели? – спросил я.

– Да, вчера вечером. Ходили по кабакам.

– Сегодня ее видели?

– Нет.

– Сегодня под вечер она хотела утопиться.

– Да бросьте. – Он как будто слегка удивился. – И что?

– Ее выловили. Ничего страшного.

Тень, мелькнувшая в его глазах, могла выражать и легкое разочарование.

– Девчонка со странностями, – заметил он. – Не скажу, что Пэдди проявил плохой вкус, когда ее подобрал, но она чудачка!

– Как идет охота на Пападопулоса?

– Идет. А вы зря нарушаете слово. Вы мне почти обещали, что за мной не будет хвоста.

– У меня есть начальство, – извинился я. – Иногда я хочу не того, чего оно хочет, но вам это не должно особенно мешать – вы же можете оторваться?

– Угу. Этим и занимаюсь. Но страшно надоедает: вскакиваешь в такси, выскакиваешь, убегаешь через черный ход…

Мы говорили и пили еще несколько минут, а потом я покинул номер Кери и гостиницу, пошел в аптеку, позвонил из автомата Дику Фоли домой, дал ему адрес смуглого и описал внешность.

– Дик, мне не надо, чтобы ты следил за Кери. Выясни, кто пытается за ним следить, и этого возьми под наблюдение. До утра просохнуть успеешь – и приступай.

Так закончился этот день.

Утро было дождливое и пробуждение неприятное. Может, из-за погоды; может, я чересчур порезвился накануне; так или иначе, порез на спине ощущался как полуметровый нарыв. Я позвонил доктору Канова, жившему подо мной, и попросил осмотреть рану перед уходом на работу. Он сменил повязку и велел мне денька два не перетруждаться. После того как он поковырялся в спине, мне стало легче, но я позвонил в агентство и сказал Старику, что, если ничего волнующего не произойдет, побуду сегодня на положении больного.

Весь день я просидел в кресле перед газовым камином с чтением и сигаретами, то и дело гасшими из-за сырости. Вечером по телефону организовал компанию для покера, но больших переживаний в игре на мою долю не выпало – ни в отрицательном смысле, ни в положительном. Закончил я с пятнадцатью долларами выигрыша, что было на пять долларов меньше, чем стоимость выпивки, которую я поставил гостям.

На другой день спине стало лучше – да и сам день стал лучше. Я отправился в агентство. На столе у меня лежала записка: звонил Дафф, Анжела Грейс Кардиган арестована за бродяжничество, месяц тюрьмы. Лежала и привычная стопка отчетов из разных отделений – их агенты по-прежнему не могут напасть на след Пападопулоса и Нэнси Риган. Пока я листал бумаги, вошел Дик Фоли.

– Засек его, – доложил он. – Тридцать – тридцать два года. Метр шестьдесят восемь. Пятьдесят восемь – пятьдесят девять кило. Светлый, песочные волосы. Глаза голубые. Лицо худое, ободрано. Пакость. Живет в меблирашках на Седьмой улице.

– Что он делал?

– Хвостом за Кери один квартал. Кери стряхнул его. Искал Кери до двух ночи. Не нашел. Домой. Следить дальше?

– Ступай в его клоповник и узнай, кто он.

Маленький канадец ушел на полчаса.

– Сэм Арли, – сказал он, вернувшись. – Здесь шесть месяцев. Якобы парикмахер – когда работает, – если вообще работает.

– У меня насчет Арли две догадки, – сказал я Дику. – Первая: это он порезал меня позапрошлой ночью в Сосалито. Вторая: с ним что-то случится.

Тратить слова понапрасну было не в правилах Дика, и он ничего не ответил.

Я позвонил в гостиницу Тома-Тома Кери и вызвал его к телефону.

– Приходите сюда, – пригласил я смуглого. – У меня для вас новости.

– Сейчас, только оденусь и позавтракаю, – пообещал он.

– Когда Кери уйдет отсюда, пойдешь за ним, – сказал я Дику, повесив трубку. – Теперь если Арли за него зацепится, может получиться дело. Постарайся это увидеть.

Затем я позвонил в бюро уголовного розыска и условился с сержантом Хантом зайти на квартиру к Анжеле Грейс Кардиган. После этого занялся бумажками, а немного позже Томми объявил, что пришел смуглый человек из Ногалеса.

– Этот жук, который следит за вами, – сообщил я ему, когда он сел и начал мастерить самокрутку, – парикмахер по фамилии Арли. – И я сказал ему, где живет Арли.

– Да. С худым лицом, блондинчик?

Я воспроизвел портрет, данный Диком.

– Он самый, – сказал Том-Том Кери. – Что-нибудь еще о нем знаете?

– Нет.

– Вы посадили Анжелу Грейс.

Это не было ни вопросом, ни обвинением, поэтому я не ответил.

– Тоже неплохо, – продолжал высокий человек. – Мне все равно пришлось бы от нее отделаться. Когда я начну его арканить, она со своей дуростью только будет путаться под ногами.

– И скоро это произойдет?

– Зависит от того, как получится. – Он встал, зевнул и расправил широкие плечи. – Но кто решит не есть, покуда я его не поймаю, тот от голода не умрет. Зря я упрекнул вас, что следите за мной.

– Ничего, переживу.

– Пока, – сказал Том-Том Кери и лениво вышел вон.

Я поехал во Дворец юстиции, забрал там Ханта, и мы вместе отправились в меблированные комнаты на Буш-стрит, где жила Анжела Грейс Кардиган. Консьержка – сильно надушенная толстуха с жестким ртом и мягким взглядом – уже знала, что ее жилица за решеткой. Она с готовностью отвела нас в квартиру девушки.

Хозяйкой Анжела оказалась неважной. В комнатах было чисто, но все вверх дном. Раковина в кухне полна грязной посуды. Складная кровать застелена кое-как и даже хуже. Одежда и мелкие женские принадлежности висели повсюду от ванной до кухни.

Мы спровадили консьержку и основательно обыскали квартиру. Узнали все, что можно, о гардеробе Анжелы и многое о ее привычках. Но ничего указывающего в сторону Пападопулоса не нашли.

Никаких известий о тандеме Кери – Арли ни в конце дня, ни к вечеру я не получил, хотя ждал звонка Дика все время.

В три часа ночи телефон на тумбочке оторвал мое ухо от подушки. Я услышал голос маленького канадца.

– Арли выбыл, – сказал он.

– Насовсем?

– Да.

– Как?

– Со свинцом.

– Нашего приятеля?

– Да.

– До утра терпит?

– Да.

– Увидимся в конторе. – И я опять уснул.

Я пришел в агентство в девять часов, и один из служащих только что закончил расшифровывать ночной отчет лос-анджелесского агента, посланного в Ногалес. Телеграмма была длинная и давала пищу уму.

В ней говорилось, что Тома-Тома Кери на границе хорошо знают. Около полугода он занимался перевозками через нее: оружия – на юг, алкоголя и, возможно, наркотиков и иммигрантов – на север. Перед отъездом на прошлой неделе он наводил справки о некоем Хенке Барроузе. Приметы этого Хенка Барроуза совпадали с приметами Х.-Ф. Барроуза, разрезанного на ленточки, выпавшего из окна гостиницы и умершего.

Лос-анджелесскому агенту не удалось собрать много сведений о Барроузе – только что он явился из Сан-Франциско, пробыл на границе всего несколько дней и, по-видимому, в Сан-Франциско отбыл. Ничего нового об убийстве Ньюхолла агент не выяснил – все данные указывали на то, что его пытались захватить мексиканские патриоты, он оказал сопротивление и был убит.

Пока я читал это, в кабинет вошел Дик Фоли. Когда я закончил, он дополнил жизнеописание Тома-Тома Кери своими данными.

– Провожал его отсюда. В гостиницу. Арли на углу. Восемь часов, Кери вышел. Гараж. Прокатная машина без шофера. Обратно в гостиницу. Выписался. Два чемодана. Через парк. Арли за ним на драндулете. Моя телега – за Арли. По бульвару. За городом – на поперечную дорогу. Темно. Пусто. Арли жмет на газ. Нагоняет. Трах! Кери тормозит. Стреляют оба. Арли выбыл. Кери назад в город. Гостиница «Маркиз». Записывается Джордж Ф. Дэнби, Сан-Диего. Номер шесть-два-два.

– Том-Том обыскал Арли, когда застрелил?

– Нет. Не притронулся.

– Вот как? Возьми с собой Микки Линехана. Не спускайте с Кери глаз. Если смогу, вечером пришлю кого-нибудь сменить вас с Микки, но он должен быть под наблюдением двадцать четыре часа в сутки до тех пор, пока… – Я не знал, до каких пор, и поэтому замолчал.

С новостями Дика я отправился в кабинет к Старику, изложил их там и закончил:

– По словам Дика, Арли выстрелил первым, так что для Кери это будет самообороной, но дело наконец сдвинулось с мертвой точки, и я ни в коем случае не хочу его замедлять. Поэтому денек-другой нам лучше не рассказывать, что мы знаем об этой перестрелке. Если окружному шерифу станет известно, как мы себя ведем, это нашей дружбы не укрепит, но, по-моему, игра стоит свеч.

– Как вам угодно, – согласился Старик, протягивая руку к зазвонившему телефону.

Он сказал два слова в трубку и передал ее мне. Звонил сержант Хант:

– Флора Брейс и Грейс Кардиган перед рассветом бежали из тюрьмы. Очень может быть, что они…

Подробности меня сейчас не занимали.

– Исчезли бесследно? – спросил я.

– Пока что никакой ниточки нет, но…

– Подробности расскажешь, когда увидимся. Спасибо. – И я повесил трубку. – Анжела Грейс и Большая Флора бежали из городской тюрьмы, – сообщил я Старику.

Он вежливо улыбнулся, как будто это мало его касалось.

– Вы радовались тому, что дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки, – пробормотал он.

Расправив лицо и улыбнувшись, я буркнул: «Может быть», ушел к себе в кабинет и позвонил Франклину Эллерту. Шепелявый адвокат сказал, что будет рад меня видеть, и я отправился к нему в контору.

– Итак, што нового вы можете мне шообщить? – с нетерпением спросил он, когда я уселся перед его столом.

– Кое-что. Человек по фамилии Барроуз тоже был в Ногалесе во время убийства Ньюхолла и тоже сразу после этого приехал в Сан-Франциско. Кери выследил здесь Барроуза. Вы читали о том, как по улице шел голый изрезанный человек?

– Да.

– Это был Барроуз. Затем в игру вступает новый человек – парикмахер Арли. Он следил за Кери. Вчера ночью на пустынной дороге южнее города Арли стрелял в Кери. Кери убил его.

Глаза старого адвоката выкатились еще на сантиметр.

– На какой дороге? – задыхаясь, спросил он.

– Вам точно назвать место?

– Да!

Я подтянул к себе его телефон, позвонил в агентство, попросил прочесть отчет Дика и назвал адвокату место.

Это произвело на него впечатление. Он вскочил с кресла. Морщины на его лице блестели от пота.

– Мисс Ньюхолл там одна! Это мешто меньше чем в километре от ее дома!

Я нахмурился и постучал полушариями друг об дружку, но ни к какому выводу не пришел.

– А если я пошлю человека присмотреть за ней? – предложил я.

– Великолепно! – Его встревоженное лицо разгладилось, так что на нем осталось не больше пятидесяти или шестидесяти морщин.

– Ей хочетша побыть там одной пошле шмерти отца, наедине шо швоим горем. Вы пошлете надежного шеловека?

– По сравнению с ним Гибралтарская скала – осиновый листок на ветру. Дайте мне для него рекомендательную записку. Его зовут Эндрю Макэлрой.

Пока адвокат писал записку, я снова позвонил в агентство и попросил телефонистку разыскать Энди и сказать, что он мне нужен. Перед тем как вернуться в агентство, я пообедал. Энди уже ждал меня на месте.

Энди Макэлрой был человек-валун, не очень высокий, но почти квадратный и крепкий – как в смысле физическом, так и в смысле лба. Угрюмый суровый мужчина с воображением арифмометра. Я даже не уверен, что он умел читать. Но я был уверен: если Энди прикажут что-то сделать, он сделает это, и ничего другого. Другого он придумать не сможет.

Я дал ему записку адвоката для мисс Ньюхолл, сказал, куда ехать и что делать, и с этой минуты о мисс Нью-холл мог уже не заботиться.

Трижды в конце дня я получал донесения от Дика Фоли и Микки Линехана. Том-Том Кери ничего выдающегося не предпринимал, хотя купил в спортивном магазине на Маркет-стрит две коробки патронов 11,17 мм.

В вечерних газетах появились фотографии Большой Флоры Брейс и Анжелы Грейс Кардиган с заметками об их побеге. Факты в них выглядели неправдоподобно, как всегда выглядят в газетных заметках. На другой странице сообщалось, что в глухом месте на дороге найден убитый парикмахер. Прострелены голова и грудь – в общей сложности четыре пули. По мнению окружных властей, он погиб, сопротивляясь грабителям, но бандиты бежали, ничего не взяв.

В пять часов в дверь заглянул Томми Хауд:

– К вам опять этот Кери.

– Давай его сюда, – сказал я веснушчатому парню.

Смуглый вошел не торопясь, сказал: «Привет», сел и свернул коричневую самокрутку.

– У вас на вечер особых дел нет? – спросил он, закурив.

– Таких, чтобы не отложить их ради чего-то лучшего, нет. Гостей собираете?

– Угу. Надумал. Только не гостей, а в гости к Папе-до-Полу. Поедете со мной?

Настал мой черед сказать:

– Угу.

– Я подберу вас в одиннадцать – на углу Ван-Несс и Гири, – с растяжкой сказал он. – Только компания будет тесная: вы и я… и он.

– Нет, с нами должен быть еще один. Я его приведу.

– Мне это не нравится. – Том-Том Кери медленно покачал головой и благодушно нахмурился, не вынимая изо рта самокрутку. – Вас, сыщиков, получается больше. Должно быть один на один.

– Нас не получится больше, – объяснил я. – Этот фрукт, которого я беру, – ни на моей стороне, ни на вашей. И вам не повредит, если будете присматривать за ним так же внимательно, как я, – постарайтесь, если можно, чтобы он не оказался ни у вас, ни у меня за спиной.

– Тогда на кой вы его тащите?

– Колесики в колесиках, как сказано в Писании. – Я улыбнулся.

Смуглый опять нахмурился, уже не так дружелюбно.

– Сто шесть тысяч долларов награды – я ни с кем делиться не намерен.

– Справедливо, – согласился я. – Тот, кого я приведу, требовать долю не будет.

– Поверю вам на слово. – Он встал. – Так мы должны приглядывать за этим малым, да?

– Если хотим, чтоб все прошло благополучно.

– Положим, он станет мешать нам, валять дурака. Мы его можем делать или только скажем: «Бяка! Бяка!»?

– Ему тоже придется рисковать.

– Годится. – Его жесткое лицо опять стало добродушным, когда он повернулся к двери. – В одиннадцать на углу Ван-Несс и Гири.

Я вошел в комнату оперативников, где, развалясь в кресле, Джек Конихан читал журнал.

– Надеюсь, вы придумали мне какое-нибудь дело, – приветствовал он меня. – А то уже пролежни от этого кресла.

– Терпение, сынок, терпение – вот чему надо научиться, если хочешь стать сыщиком. Мне, например, когда я был парнишкой твоих лет и только поступил в агентство, повезло…

– Ой, не надо опять, – взмолился он. Но тут же его молодое миловидное лицо стало серьезным. – Не понимаю, почему вы держите меня на насесте. Кроме вас, я единственный, кто хорошенько разглядел Нэнси Риган. Казалось бы, вы меня должны послать на розыски.

– То же самое я сказал Старику, – сочувственно ответил я. – Но он боится тобой рисковать. Он говорит, что за все пятьдесят лет слежки он никогда не видел такого красивого агента, вдобавок модника, светского мотылька и наследника миллионов. Он считает, что мы должны беречь тебя как рекламный образчик и не подвергать…

– Идите к черту! – Джек покраснел.

– Но я убедил его, и на сегодня он разрешил вынуть тебя из ваты, – продолжал я. – Поэтому встречай меня на углу Ван-Несс и Гири без чего-нибудь одиннадцать.

– Дело? – Он весь был нетерпение.

– Может быть.

– Чем займемся?

– Захвати свою хлопушку. – В голову мне пришла мысль, и я ее выразил вслух: – И пожалуй, нарядись как следует – вечерний костюм.

– Смокинг?

– Нет, торжественнее – все, кроме цилиндра. Теперь о твоем поведении: ты не агент. Я не вполне себе представляю, кто ты, но это не имеет значения. С нами будет Том-Том Кери. Веди себя так, как будто ты не мой друг и не его – как будто нам обоим не доверяешь. Мы с тобой будем осторожничать. Если что-то спросят, а ты не знаешь ответа, прячься за враждебностью. Но на Кери чересчур не наваливайся. Понял?

– Кажется… да. – Он говорил медленно, наморщив лоб. – Я должен вести себя так, как будто еду с вами по одному делу, но в остальном мы не друзья. Так?

– Точно. Держи ухо востро. Ты всю дорогу будешь плавать в нитроглицерине.

– Что затевается? Будьте человеком, намекните хотя бы.

Я ухмыльнулся ему снизу. Он был гораздо выше меня.

– Мог бы, – признался я, – но боюсь, что это тебя отпугнет. Так что лучше я ничего не скажу. Радуйся жизни, пока можешь. Пообедай как следует. Многие приговоренные, кажется, любят плотно позавтракать яичницей с ветчиной перед тем, как их поведут к веревке. На обед тебе, наверное, этого не захочется, но…

Без пяти одиннадцать Том-Том Кери подъехал в большой открытой машине к углу, где мы с Джеком ждали его в тумане, облегавшем нас, как влажная шуба.

– Залезайте, – велел он, когда мы подошли к мостовой.

Я открыл переднюю дверь и знаком пригласил Джека. Он начал свой маленький спектакль: ответив мне холодным взглядом, открыл заднюю дверь.

– Я сяду сзади, – сказал он без обиняков.

– Здоровая мысль. – И я уселся рядом с ним.

Кери обернулся на сиденье, и они с Джеком долго глядели друг на друга. Я ничего не сказал, не познакомил их. Закончив разглядывать парня, смуглый перевел взгляд с его воротничка и галстука – фрак был виден из-под пальто – на меня, ухмыльнулся и протянул:

– Ваш друг в ресторане подает?

Я рассмеялся, потому что негодование, от которого потемнело лицо Джека и даже открылся рот, было натуральным, а не наигранным. Я толкнул его ногой. Он закрыл рот, ничего не сказал, посмотрел на Тома-Тома Кери и на меня, словно мы были представителями какого-то низшего вида животных.

Я улыбнулся Кери и спросил:

– Ждем, когда нам нальют бензин?

Он сказал, что нет, перестал разглядывать Джека и тронулся с места. Мы проехали через парк, по бульвару. Машины – и встречные, и шедшие впереди – возникали из ночного тумана и снова растворялись. Наконец город остался позади, туман рассеялся и дорогу залил лунный свет. Я не оглядывался назад, но знал, что где-то там едет Дик Фоли с Микки Линеханом.

Том-Том Кери свернул с бульвара на дорогу, ровную и хорошую, но малоезжую.

– Не здесь ли где-то убили вчера ночью человека? – спросил я.

Кери кивнул, не повернув головы, а когда мы проехали еще с полкилометра, сказал:

– Вот здесь.

Теперь мы ехали чуть медленнее, и Кери выключил фары. По дороге, наполовину серебряной от луны, наполовину серой от тени, километра полтора машина едва ползла. Мы остановились под высокими кустами, затенявшими часть дороги.

– Все на берег, кому сходить, – сказал Том-Том Кери и вылез из машины.

Мы с Джеком последовали за ним. Кери снял пальто и кинул на сиденье.

– Дом за поворотом, в стороне от дороги, – сказал он. – Луна, черт бы ее взял! Я рассчитывал на туман.

Я ничего не ответил. Джек тоже. Лицо у парня было бледное и взволнованное.

– Пойдем напрямик, – сказал Кери и направился через дорогу к высокой проволочной изгороди.

Он перелез через изгородь первым, потом Джек, потом… меня остановил звук чего-то двигавшегося по дороге нам навстречу. Двоим за забором я дал знак затихнуть, а сам укрылся под кустом. Приближавшиеся шаги были легкие, быстрые, женские.

В лунном свете перед нами появилась девушка. Девушка лет двадцати с небольшим, ни высокая, ни маленькая, ни худая, ни пухлая. В короткой юбке, в свитере, с непокрытой головой. На белом лице, в торопливых движениях был ужас – но и кое-что, кроме него: там было больше красоты, чем привык видеть немолодой сыщик.

Когда она заметила в тени очертания автомобиля, она резко остановилась и охнула, едва сдержав крик. Я вышел вперед и сказал:

– Здравствуйте, Нэнси Риган.

На этот раз она не сдержала крика. А потом, если лунный свет не обманывал мои глаза, она меня узнала, и ужас стал уходить с ее лица. Она протянула ко мне обе руки, и в этом жесте было облегчение.

– Ну? – Медвежье рычание исходило от человека-валуна, возникшего из темноты у нее за спиной. – В чем дело?

– Здравствуй, Энди, – сказал я валуну.

– Здрасте, – эхом откликнулся Макэлрой и застыл.

Энди всегда делал то, что ему велели делать. Ему велели охранять мисс Ньюхолл. Я посмотрел на девушку, потом снова на него.

– Это мисс Ньюхолл? – спросил я.

– Она, – проурчал он. – Я приехал, как вы велели, а она говорит, что я ей не нужен, – не пустила в дом. Но о том, чтобы возвращаться, вы не говорили. Я расположился во дворе, болтался тут, поглядывал что и как. Потом увидел, что она вылезла через окно, и пошел следом – вы же велели за ней присматривать.

Том-Том Кери и Джек Конихан вернулись на дорогу, подошли к нам. У смуглого в руке был автоматический пистолет. Глаза девушки были прикованы к моим. На остальных она не обращала внимания.

– Что происходит? – спросил я ее.

– Не знаю, – пролепетала она, стоя ко мне вплотную и держась обеими руками за мою руку. – Да, я Анна Нью-холл. Не знаю. Я думала, это просто забава. А когда поняла, что нет, уже не могла от них избавиться.

Том-Том Кери буркнул и нетерпеливо завозился. Джек Конихан пристально смотрел в сторону дороги. Энди Макэлрой стоял равнодушно, дожидаясь, что ему прикажут делать дальше. Девушка ни разу не перевела взгляда с меня на кого-нибудь из них.

– Как вы с ними связались? – спросил я. – Быстро говорите.

Я велел девушке говорить быстро. И она говорила. Двадцать минут стояла передо мной и сыпала словами, останавливалась, только когда я ее перебивал, чтобы вернуть рассказ в нужное русло. Он был путаный, местами почти нечленораздельный, не всегда правдоподобный, но на протяжении всей ее речи меня не оставляло чувство, что она пытается сказать правду – почти везде.

И ни на секунду она не сводила с меня глаз. Будто боялась посмотреть куда-нибудь еще.

Два месяца назад поздно ночью эта дочка миллионера в компании еще трех молодых людей возвращалась домой после какого-то светского развлечения на побережье. Кто-то предложил остановиться в придорожном ресторанчике, где обычно собиралась опасная публика. Опасность, конечно, и привлекла их – для них она была более или менее в новинку. Той ночью они насладились ею сполна: не просидев и десяти минут в притоне и не успев даже ничего понять, были втянуты в драку.

Кавалер осрамился перед девушкой, показав себя не в меру трусливым. Он позволил Рыжему О’Лири уложить себя на колено и отшлепать и ничего после этого не сделал. Другой парень вел себя не намного храбрее. Девушка, уязвленная их малодушием, подошла к рыжему великану, который разгромил ее кавалеров, и сказала ему во всеуслышание: «Не будете ли так добры подвезти меня домой?»

О’Лири с радостью согласился. Она рассталась с ним за квартал или два от своего городского дома. Сказала ему, что ее зовут Нэнси Риган. Возможно, он не совсем ей поверил, но вопросов никогда не задавал, о ее делах разузнать не пытался. Несмотря на разницу в общественном положении, у них завязалась настоящая дружба. Он был бесподобный хулиган и поэтому представлялся ей фигурой романтической. Он влюбился в девушку, знал, что ему до нее как до луны, и она легко справлялась с ним, покуда речь шла об их отношениях.

Они часто встречались. Он водил ее по всем притонам в районе залива, знакомил с медвежатниками, бандитами, аферистами, рассказывал немыслимые истории из преступной жизни. Она знала, что он вор, знала, что он участвовал в ограблении Национального банка и «Золотых ворот». Но все это представлялось ей каким-то театром. Не тем, чем было на самом деле.

Глаза у нее открылись в тот вечер, когда у Лароя на Рыжего напали налетчики: она поняла, что Рыжий помог Пападопулосу и остальным обмануть сообщников. Но – поздно, выпутаться она не могла. Когда я продырявил ее кавалера, она вместе с ним угодила в берлогу Пападопулоса. Там она увидела, что собой представляют эти романтические разбойники.

К тому времени, когда Пападопулос улизнул вместе с ней, она уже вполне проснулась, прозрела, закрыла этот опасный романчик с уголовным миром. Так она думала. Она в самом деле думала, что Пападопулос – запуганный старичок, раб Флоры, безобидный старый недотепа, чуть ли не одной ногой в могиле, и никакого зла от него быть не может. Он скулил и был насмерть испуган. Он умолял девушку не покидать его в беде, со слезами на морщинистых щеках просил спрятать его от Флоры. Она увезла его в свой загородный дом и позволила возиться в саду, вдали от любопытных глаз. Она и не подозревала, что он с самого начала знал, кто она такая, и навел ее на мысль об этом убежище.

Она продолжала верить в его невиновность, даже когда в газетах написали, что это он был командиром армии налетчиков, когда за его поимку назначили вознаграждение в сто шесть тысяч долларов. Он ее убедил, что Флора и Рыжий просто все свалили на него, чтобы отделаться более легким приговором. Напуганный суетливый старичок – как ему не поверить?

Потом ее отец погиб в Мексике, горе заставило ее забыть почти обо всем остальном – до нынешнего дня, когда в доме появилась Большая Флора с какой-то девушкой, по всей видимости Анжелой Грейс Кардиган. Флору Анна боялась смертельно еще в их первую встречу. Теперь испугалась еще больше. Вскоре поняла, что Пападопулос не раб Флоры, а хозяин. Она увидела старого коршуна в натуральном обличье. Но на этом прозрение не закончилось.

Анжела Грейс неожиданно попыталась убить Пападопулоса. Флора ее одолела. Озлобленная Грейс сказала им, что она подруга Пэдди. А потом крикнула Анне Нью-холл: «А ты, дура чертова, не знаешь, что они убили твоего отца? Не знаешь?..»

Большая Флора схватила Анжелу за горло и не дала договорить. Она связала Анжелу и повернулась к Анне.

– Ты влипла, – грубо сказала она. – Увязла по уши. От нас тебе хода нет – только знаешь куда. Вот такие дела, моя милая. Если нас со стариком возьмут, обоим петля. И ты покачаешься вместе с нами. Я уж постараюсь. Делай, что тебе велят, и мы вылезем. Начнешь дурака валять – я с тебя шкуру спущу.

О том, что происходило дальше, девушка мало что могла рассказать. Сохранилось смутное воспоминание о том, как она подошла к двери и заявила Энди, что не нуждается в его услугах. Сделала она это механически, даже без понуканий большой блондинки, стоявшей у нее за спиной. Позже, все в том же страшном помрачении, она вылезла в окно своей спальни, спустилась по увитой виноградом стене террасы и побежала прочь от дома, по дороге, неизвестно куда, лишь бы скрыться.

Вот что я узнал от девушки. Причем словами она изложила только часть, а я дорисовал недостающее, сопоставив ее слова, ее интонации, выражение лица с тем, что я уже сам знал и о чем догадывался.

И ни разу на протяжении всего разговора ее глаза не оторвались от моих. Она ни разу не показала, что замечает других людей, стоящих тут же на дороге. Она смотрела мне в лицо с отчаянным упорством, словно боялась не смотреть, и ее руки цеплялись за мои так, будто она думала, что провалится сквозь землю, если отпустит.

– Что с вашими слугами? – спросил я.

– Их здесь больше нет.

– Пападопулос уговорил отделаться от них?

– Да… несколько дней назад.

– Значит, кроме Пападопулоса, Флоры и Анжелы Грейс никого в доме нет?

– Да.

– Им известно, что вы сбежали?

– Не знаю… Вряд ли. Я довольно долго сидела у себя в комнате. По-моему, они решили, что теперь я буду послушной и сама ничего не осмелюсь сделать.

Меня раздражало, что я гляжу в глаза девушке так же неотрывно, как она на меня, а когда пытаюсь отвести взгляд, получается с трудом. Я оторвал от нее взгляд, высвободил руки.

– Остальное сможете рассказать позже, – проворчал я и отвернулся, чтобы дать указания Энди Макэлрою. – Оставайся здесь с мисс Ньюхолл, пока мы не вернемся из дома. Устраивайтесь в машине поудобнее.

Девушка взяла меня за локоть.

– А меня?.. Вы меня?..

– Мы сдадим вас в полицию, да, – пообещал я.

– Нет! Нет!

– Не будьте ребенком, я вас умоляю. Нельзя разгуливать с шайкой головорезов, впутываться в разные преступления, а потом, когда споткнулись, сказать: «Извините, пожалуйста» – и пойти на все четыре стороны. Расскажете всю историю в суде, включая то, что мне не рассказали, – возможно, вас отпустят. Но убей меня бог, если я знаю, как вам избежать ареста. Пошли, – сказал я Джеку и Тому-Тому Кери. – Надо шевелиться, если хотим застать людей дома.

Подойдя к изгороди, я оглянулся и увидел, что Энди посадил девушку в машину и сам влезает за ней.

– Минутку, – сказал я Джеку и Кери, которые уже двинулись через поле к дому.

– Придумал, как еще убить время, – проворчал смуглый.

Я опять пересек дорогу, подошел к машине, тихо и быстро заговорил с Энди:

– Где-то поблизости должны болтаться Дик Фоли и Микки Линехан. Как только мы скроемся, отыщи их. Передай мисс Ньюхолл Дику. Скажи, чтобы взял ее с собой и дул отсюда к телефону – пусть поднимет шерифа. Скажи Дику, чтобы сдал девушку шерифу, а тот держал ее до приезда сан-францисской полиции. Скажи ему, чтобы больше никому девушку не отдавал – даже мне. Понял?

– Понял.

– Хорошо. Когда объяснишь ему это и сдашь девушку, бери Микки Линехана и как можно скорее к дому Нью-холла. Думаю, нам понадобятся все, кого можем собрать, – и понадобятся немедленно.

– Понял тебя, – сказал Энди.

– Что вы там затеяли? – подозрительно спросил Том-Том Кери, когда я подошел к нему и Джеку.

– Сыщицкие дела.

– Надо было мне одному сюда приехать и провернуть дело без помощников, – заворчал он. – С тех пор как мы отправились, вы ни черта не делаете, только время теряете.

– Сейчас не я его теряю.

Он фыркнул и пошел по полю дальше, а мы с Джеком за ним. На краю поля нам пришлось перелезть через еще одну проволочную изгородь. Потом мы одолели невысокий лесистый бугор, и перед нами возник дом Ньюхолла – большой белый дом, поблескивавший под луной, с желтыми прямоугольниками занавешенных окон, где горел свет. Освещенные комнаты были на первом этаже. На верхнем свет не горел. Кругом было тихо.

– Черт бы взял эту луну! – повторил Том-Том Кери и вынул из кармана еще один автоматический пистолет, так что теперь их стало два: один в правой руке, другой в левой.

Джек стал вытаскивать свой, поглядел на меня, увидел, что я не вынимаю, и опустил его обратно в карман.

Лицо Тома-Тома Кери стало темной каменной маской: глаза-щели, рот-щель – угрюмая маска охотника за людьми, убийцы. Он дышал тихо, широкая грудь вздымалась едва-едва. Рядом с ним Джек Конихан казался взволнованным школьником. Лицо у него было меловое, глаза расширились до неузнаваемости, и дышал он, как автомобильный насос. Но улыбка на лице Джека, при всей ее нервности, была натуральной.

– Мы подберемся к дому с этой стороны, – шепнул я. – Потом один заходит сзади, другой спереди, а третий ждет и смотрит, где он понадобится больше. Так?

– Так, – согласился смуглый.

– Постойте! – встрепенулся Джек. – Девушка спустилась по винограду из верхнего окна. А что, если я поднимусь таким же манером? Я легче вас обоих. Если ее не хватились, окно еще открыто. Дайте мне десять минут, я отыщу окно, взберусь туда и займу позицию. Когда вы нападете, я буду у них в тылу. Ну как? – Он ждал аплодисментов.

– А если тебя схватят, как только взберешься? – возразил я.

– Ну, схватят. Я подниму такой шум, что вы услышите. Пока со мной возятся, вы – карьером в атаку. Ничем не хуже.

– На кой пес? – рявкнул Том-Том Кери. – Какая выгода? Лучше, как сперва условились. Один – к парадной двери, другой – к черной, вышибаем, и пиф-паф.

– Если его план удастся, это лучше, – высказался я. – Хочешь в пекло, Джек, – я тебе не мешаю. Покажешь свое геройство – буду только рад.

– Нет! – прорычал смуглый. – Так не пойдет!

– Пойдет, – возразил я ему. – Попробуем. Джек, рассчитывай на двадцать минут. Лишнего времени все равно не останется.

Джек посмотрел на свои часы, я на свои, и он повернул к дому.

Том-Том Кери, мрачно нахмурясь, загородил ему дорогу. Я выругался и встал между парнем и смуглым. Джек прошел у меня за спиной и заторопился прочь, через слишком светлую лужайку, отделявшую нас от дома.

– Меньше пены, – посоветовал я Кери. – В нашей игре много подробностей, о которых вы не знаете.

– Чересчур много, – проворчал он, но Джека задерживать не стал.

С нашей стороны на втором этаже открытого окна не было. Джек обогнул дом и исчез из виду.

За спиной у нас послышался шорох. Мы с Кери обернулись одновременно. Его пистолеты вскинулись. Я протянул руку и отжал их вниз.

– Только без родимчиков, – предупредил я. – Это еще одна подробность, про которую вы не знаете.

Шорох прекратился.

– Можно, – тихо сказал я в ту сторону.

Из-под деревьев вышли Микки Линехан и Энди Макэлрой.

Том-Том Кери придвинул лицо так близко к моему, что оцарапал бы меня, если бы забыл сегодня побриться.

– Облапошить меня хотел?..

– Спокойно! Спокойно! В ваши-то годы! – с укоризной сказал я. – Ребятам не нужна премия.

– Нечего тут вашей кодле делать, – проворчал он. – Нам…

– Нам понадобятся все люди, какие есть под рукой, – перебил я, взглянув на свои часы. И сказал агентам: – Сейчас идем к дому. Вчетвером справимся. Приметы Пападопулоса, Большой Флоры и Анжелы Грейс вы знаете. Они в доме. И не зевайте там: Флора и Пападопулос – это динамит. Джек Конихан сейчас пробует забраться в дом. Вы двое держите черный ход. Кери и я пойдем с парадного. Игру начинаем мы. Вы следите, чтобы никто не ускользнул. Шагом марш!

Мы со смуглым направились к веранде – широкой веранде, увитой с одного боку виноградом, на который падал изнутри через высокие, от пола, окна с занавесями желтый свет.

Едва мы сделали первые шаги по веранде, как одно из этих высоких окон шевельнулось – раскрылось.

Первое, что я увидел, – спина Джека Конихана.

Он открывал створку ногой и рукой, не поворачивая головы.

За ним – лицом к нему, в другом конце ярко освещенной комнаты – стояли мужчина и женщина. Мужчина – старый, маленький, тощий, морщинистый, испуганно-жалкий Пападопулос. Я увидел, что он сбрил свои лохматые седые усы. Женщина – высокая, могучая, розовокожая, желтоволосая сорокалетняя великанша с ясными серыми глубоко посаженными глазами и красивым свирепым лицом – Большая Флора Брейс. Они стояли очень тихо, бок о бок, глядя в дуло пистолета, который был в руке у Джека Конихана.

Пока я стоял перед окном, наблюдая эту сцену, Том-Том Кери, подняв оба пистолета, шагнул мимо меня в высокое окно и встал рядом с парнем. Я не вошел за ним в комнату.

Взгляд испуганных карих глаз Пападопулоса перескочил на лицо смуглого. Серые глаза Флоры повернулись туда же неторопливо, а потом посмотрели мимо него на меня.

– Всем стоять! – приказал я и отошел от окна, на ту сторону веранды, где виноград рос реже.

Просунув голову сквозь виноград, так что лицо мне осветила луна, я посмотрел вдоль боковой стены дома. Тень в тени гаража могла быть человеком. Я вытянул руку в лунном свете и поманил. Тень приблизилась – Микки Линехан. Энди Макэлрой высунул голову из-за заднего угла. Я снова поманил, и он подошел вслед за Микки.

Я вернулся к открытому окну.

Пападопулос и Флора – заяц и львица – стояли, глядя на пистолеты Джека и Кери. Когда я появился, они снова посмотрели на меня, и полные губы женщины изогнулись в улыбке.

Микки и Энди подошли и встали рядом со мной. Улыбка женщины угрюмо потухла.

– Кери, – сказал я, – вы с Джеком стойте на месте. Микки, Энди, идите в комнату и примите Господни дары.

Когда оба агента вошли в окно, сцена оживилась.

Пападопулос закричал.

Большая Флора бросилась на него, толкнула к черному ходу.

– Беги! Беги! – выкрикнула она.

Спотыкаясь, он кинулся в дальний конец комнаты.

У Флоры в руках вдруг возникли два пистолета. Ее большое тело, казалось, заполняет комнату, словно одним только усилием воли она сделалась выше, шире. Она бросилась вперед, прямо на пистолеты Джека и Кери, заслонив от их пуль черный ход и убегавшего старика.

Сбоку мелькнуло неясное пятно – Энди Макэлрой сорвался с места.

Я схватил руку Джека, державшую пистолет.

– Не стреляй, – прошептал я ему на ухо.

Пистолеты Флоры грохнули одновременно. Но она падала. Энди врезался в нее. Кинулся ей в ноги, как будто вкатили валун.

Когда Флора упала, Том-Том Кери перестал ждать.

Его первая пуля прошла так близко к ней, что срезала ее кудрявые желтые волосы. Но ее не убила, зато настигла Пападопулоса, как раз когда он выходил в дверь. Пуля попала ему в поясницу – размазала его по полу.

Кери выстрелил еще раз… еще… еще – в лежащее тело.

– Напрасный труд, – проворчал я. – Мертвее он не станет.

Он усмехнулся и опустил пистолеты.

– Четыре за сто шесть. – Всей его угрюмости, плохого настроения как не бывало. – За каждую пулю я выручил по двадцать шесть тысяч пятьсот долларов.

Энди и Микки уже скрутили Флору и потащили по полу.

Я перевел взгляд с них на смуглого и тихо сказал:

– Это еще не все.

– Не все? – Он как будто удивился. – А что еще?

– Не зевайте и слушайте, что вам будет подсказывать совесть, – ответил я и повернулся к молодому Конихану: – Пойдем, Джек.

Я вышел через окно на веранду и прислонился там к перилам. Джек вышел следом и остановился передо мной, все еще с пистолетом в руке: лицо у него было усталое и бледное от нервного напряжения. Глядя мимо него, я мог наблюдать за происходящим в комнате. Флора сидела между Энди и Микки на диване. Кери стоял сбоку, с любопытством посматривая на нас с Джеком. Мы стояли в полосе света, падающего через раскрытое окно. Мы видели комнату – вернее, я, потому что Джек стоял к ней спиной, – из комнаты видели нас, но разговор услышать не могли, если только мы нарочно не заговорим громко.

Все было так, как я задумал.

– А теперь рассказывай, – велел я Джеку.

– Ну, я нашел открытое окно, – начал он.

– Эту часть я знаю, – перебил я. – Ты влез и сказал своим друзьям – Пападопулосу и Флоре, – что девушка сбежала и что идем мы с Кери. Посоветовал им сделать вид, будто ты захватил их в одиночку. Так вы заманите нас с Кери внутрь. Ты, как бы свой, у нас в тылу, и втроем вы нас обоих захватите легко. После этого ты выйдешь на дорогу и скажешь Энди, что я зову его с девушкой. План был хороший – только ты не знал, что в рукаве у меня припрятаны Дик и Микки, не знал, что я не позволю тебе зайти ко мне за спину. Но я не об этом спрашиваю. Я спрашиваю, почему ты нас продал и что, по-твоему, теперь с тобой будет?

– Вы спятили? – На его молодом лице была растерянность, в молодых глазах – ужас. – Или это какой-то?..

– Конечно спятил, – кивнул я. – Иначе разве позволил бы заманить себя в западню в Сосалито? Но не настолько спятил, чтобы задним числом в этом не разобраться. И не заметить, что Анна Ньюхолл боится посмотреть на тебя. Не настолько спятил, чтобы поверить, будто ты один захватил Пападопулоса и Флору против их желания. Я спятил, но не окончательно.

Джек рассмеялся – беззаботным молодым смехом, только чересчур пронзительно. Глаза не смеялись вместе с губами и голосом. Пока он смеялся, глаза переходили с меня на пистолет в его руке и обратно на меня.

– Говори, Джек, – хрипло попросил я, положив руку ему на плечо. – Скажи, ради бога, зачем ты так поступил?

Парень закрыл глаза, сглотнул и вздернул плечи. Когда его глаза открылись, они блестели, и во взгляде была твердость и бесшабашное веселье.

– Самое плохое в этом, – сказал он грубо, убрав плечо из-под моей руки, – что я оказался неважным вором, верно? Мне не удалось вас обвести.

Я ничего не ответил.

– Пожалуй, вы заслужили право выслушать мой рассказ, – продолжил Джек после короткой заминки. Делал он это с нарочитой монотонностью, словно избегая всякой интонации и нажима, которые могли бы выдать его чувства. Он был молод, еще не научился говорить естественно. – Я встретился с Анной Ньюхолл три недели назад, у себя дома. Когда-то она училась с моими сестрами в одной школе, но в ту пору мы знакомы не были. А тут, конечно, сразу узнали друг друга: я знал, что она Нэнси Риган, она знала, что я агент из «Континентала».

Мы ушли вдвоем и все обсудили. Потом она отвела меня к Пападопулосу. Мне понравился старикан, и я ему понравился. Он объяснил, как мы сможем раздобыть неслыханное богатство. Вот вам и все. Перспектива такого богатства заставила меня забыть о совести. О Кери я сказал ему, как только узнал от вас, а вас – вы совершенно правы – заманил в западню. Он решил, что будет лучше, если вы перестанете докучать нам до того, как обнаружите связь между Ньюхоллом и Пападопулосом.

После этой неудачи он хотел, чтобы я попробовал еще раз, но я решил, что с меня провалов хватит. Нет ничего глупее, чем несостоявшееся покушение. Анна Ньюхолл не виновата ни в чем, кроме безрассудства. По-моему, она даже не подозревает о моем участии в грязных делишках – за исключением того, что я не пожелал способствовать аресту преступников. Вот, дорогой мой Шерлок, и почти вся исповедь.

Я слушал рассказ парня, всем своим видом стараясь выражать сочувственное внимание. Теперь я нахмурился и заговорил с укоризной, но все еще дружелюбно:

– Кончай дурака валять! Купился ты вовсе не на деньги, которые посулил Пападопулос. Ты встретился с девушкой, и у тебя не хватило характера сдать ее полиции. Но ты даже себе в этом не признался – из-за тщеславия, из-за гордости, ведь хотелось считать себя крутым парнем. Таким, которого ничем не прошибешь. И Пападопулос раскусил тебя в два счета. Он назначил тебя на роль, которую ты хотел играть перед собой, – бандита-джентльмена, стратега, учтивого, отчаянного злодея и всякую такую романтическую ерунду. Вот на что ты пошел, сынок. Ты не только спасал ее от каталажки, ты пошел гораздо дальше – и все для того лишь, чтобы показать свету, а главное – себе самому, что действуешь так не из сентиментальности, а из дерзкого своеволия. И вот к чему ты пришел. Погляди на себя.

Не знаю, каким он себя увидел – таким же, как я его, или по-другому, – но его лицо медленно покраснело, и он не желал смотреть мне в глаза. Он глядел мимо меня вдаль, на дорогу.

Я смотрел в освещенную комнату у него за спиной. Том-Том Кери перешел на середину и стоял, наблюдая за нами. Я дернул углом рта – предупредил его.

– Ну хорошо, – снова начал Джек, но не знал, что сказать дальше. Он шаркал ногами и не смотрел мне в лицо.

Я выпрямился и отбросил все свое притворное сочувствие.

– Отдай пистолет, шкура! – рявкнул я.

Он отпрянул, словно его ударили. Лицо исказилось от бешенства. Он поднял пистолет – направил мне в грудь.

Том-Том Кери увидел, что пистолет поднялся. Смуглый выстрелил дважды. Джек Конихан свалился мертвым к моим ногам.

Микки Линехан выстрелил один раз. Кери рухнул на пол, из виска полилась кровь.

Я перешагнул через тело Джека, вошел в комнату, опустился на колени возле смуглого. Он скорчился, хотел что-то сказать, но так и не смог – умер. Я подождал, пока разгладится мое лицо, и только тогда поднялся.

Большая Флора вглядывалась в меня, прищурив серые глаза. Я встретил ее взгляд.

– Я еще не совсем понимаю, – медленно сказала она, – но если вы…

– Где Анжела Грейс? – перебил я.

– Привязана к кухонному столу, – сообщила она и продолжила размышлять вслух: – Вы устроили так, что…

– Ага, – кисло откликнулся я, – я Пападопулос номер два.

Ее крупное тело вдруг задрожало. Красивое свирепое лицо потемнело от боли. Из глаз выкатились две слезинки.

Будь я проклят, если она не любила старого мерзавца!

В город я вернулся в девятом часу утра. Позавтракал, потом отправился в агентство и застал Старика за разбором утренней почты.

– Все кончено, – сказал я ему. – Пападопулос знал, что Нэнси Риган – наследница Тейлора Ньюхолла. Когда банковское дело провалилось и ему понадобилось убежище, он устроил так, что она спрятала его в загородном доме Ньюхолла. Держал ее на двух крючках. Она жалела его как бестолкового и забитого старика, а кроме того, после налетов сама стала, пускай невольной, соучастницей.

Вскоре папа Ньюхолл отправился по делам в Мексику. Пападопулос сообразил, как можно заработать. Если Ньюхолла убьют, дочка получит миллионы, и старый вор знал, что сможет их отобрать. Он послал за границу Барроуза нанять мексиканских бандитов для убийства. Барроуз все сделал, но проболтался. Сказал своей дамочке в Ногалесе, что должен вернуться во Фриско и получить со старого грека хорошие деньги, а потом он приедет сюда и купит ей все на свете. Дамочка передала это Тому-Тому Кери. Кери смекнул, что к чему, и явился сюда. Утром он навестил Барроуза, чтобы выяснить, Пападопулос ли этот «старый грек» и где его найти; Анжела Грейс присутствовала при выяснении. Барроуз был под морфием и никаких резонов слушать не желал. Тогда смуглый стал урезонивать его ножом, но Барроуз так накачался наркотиком, что даже это не производило впечатления, и боль он почувствовал только тогда, когда смуглый уже сильно его обстругал. Анжелу Грейс эта картина привела в ужас. Сперва она попробовала остановить Кери, потом просто ушла. А когда прочла в вечерних газетах, какое изделие вышло из рук Кери, попыталась покончить с собой – больше не могла выносить видения, стоявшие у нее перед глазами.

Кери вытянул из Барроуза все, что тот знал, но Барроуз не знал, где прячется Пападопулос. Пападопулос услышал о приезде Кери – как именно услышал, вам известно. Он послал Арли убить Кери. Кери легко уходил от парикмахера – покуда не заподозрил, что Пападопулос может прятаться в доме Ньюхолла. Он поехал туда, позволив парикмахеру сесть ему на хвост. Как только Арли понял, куда направляется Том-Том Кери, он решил помешать ему во что бы то ни стало и начал нагонять. Кери только этого и ждал. Он застрелил Арли, вернулся в город и позвал меня с собой, чтобы поставить точку в этом деле.

Тем временем Анжела Грейс подружилась в камере с Большой Флорой. Она знала Флору, а Флора ее не знала. Пападопулос организовал Флоре побег. Двоим всегда легче бежать, чем одному. Флора взяла с собой Анжелу, привезла к Пападопулосу. Анжела бросилась на него, но Флора сбила ее с ног.

Флора, Анжела Грейс и Анна Ньюхолл, она же Нэнси Риган, в окружной тюрьме, – закончил я. – Пападопулос, Том-Том Кери и Джек Конихан убиты.

Я замолчал и раскурил сигарету – не торопясь, внимательно разглядывая и сигарету, и спичку по ходу дела. Старик взял со стола письмо, опустил, не прочтя, взял другое.

– Они убиты во время задержания? – В его мягком голосе не слышалось ничего, кроме обычной беспредельной вежливости.

– Да. Кери убил Пападопулоса. Чуть позже он застрелил Джека. Микки, ничего не зная… видя только, что смуглый стреляет в Джека и в меня – мы стояли друг против друга и разговаривали, – выстрелил в Кери и убил его. – Слова скручивались у меня на языке, не желали складываться как положено. – Ни Микки, ни Энди не знают, что Джек… Никому, кроме вас и меня, не известно, в чем было… чем занимался Джек. Флоре Брейс и Анне Ньюхолл это известно, но, если мы скажем, что он все время действовал по приказу, опровергнуть нас никто не сможет.

Старик кивнул и улыбнулся улыбкой доброго дедушки, но в первый раз за много лет я его понял – понял, о чем он думает. Он думал, что если бы Джек вышел из этого дела живым, мы оказались бы перед паршивым выбором: отпустить его на все четыре стороны или испортить физиономию агентству, признав во всеуслышание, что один из наших оперативников – уголовник.

Я бросил сигарету и встал. Старик тоже встал и протянул мне руку.

– Благодарю вас, – сказал он.

Я пожал ему руку, и я понял его, но исповедоваться мне было не в чем – даже молча.

– Так получилось, – медленно сказал я. – Я разыграл карты так, чтобы извлечь выгоду из обстоятельств… но так уж получилось.

Он кивнул с благосклонной улыбкой.

– Недельки две отдохну, – сказал я уже от двери.

Я почувствовал усталость.