В половине второго ночи, оторвавшись наконец от телефона, Рено сказал мне:

– Поехали.

Он поднялся наверх и вскоре вернулся с небольшим черным саквояжем в руках. К этому времени большинство его людей уже вышли из кухни на улицу.

– Поаккуратней с ним, – предупредил меня Рено, протягивая саквояж.

Саквояж оказался тяжелым.

В доме теперь нас оставалось семь человек. Мы влезли в большую машину с занавешенными окнами, которую О’Марра подогнал прямо к дверям. Рено сел вперед, рядом с О’Маррой, а я втиснулся сзади, зажав саквояж между коленями.

Из переулка вынырнула еще одна машина и двинулась впереди, третья держалась за нами. Ехали мы со скоростью миль сорок в час, не больше – тише едешь, дальше будешь.

Мы уже почти добрались до места, как пришлось немного поволноваться.

На окраине, когда мы проезжали по улице, застроенной небольшими одноэтажными домами, какой-то человек показался в дверях, сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул.

Кто-то из третьей машины уложил его на месте.

На следующем перекрестке нас встретили градом пуль.

– Если пуля попадет в саквояж, – прокричал, повернувшись ко мне, Рено, – мы все взлетим на воздух. Открой его, а то потом времени не будет.

Мы прижались к тротуару возле какого-то темного трехэтажного кирпичного здания, и я открыл саквояж.

Бомбы – короткие двухдюймовые трубы, лежавшие в опилках – разобрали в одно мгновение. Занавески на окнах машины были изодраны пулями в клочья.

Не поворачиваясь, Рено выхватил из саквояжа трубу, выскочил из машины и, не обращая никакого внимания на побежавшую по его левой щеке струйку крови, размахнулся и запустил бомбу в дверь кирпичного здания.

Раздался оглушительный взрыв, взвилось пламя. Нас отбросило взрывной волной, на голову посыпались какие-то предметы. Входная дверь слетела с петель.

К дому бросился еще кто-то, взмахнул рукой, и вторая труба, начиненная дьявольской смесью, угодила в проем двери. С окон нижнего этажа сорвались ставни, посыпались осколки стекла, наружу рванулся огонь.

Машина, державшаяся третьей, остановилась в самом начале улицы, и сидевшие в ней стали отстреливаться. А первая машина проехала вперед и свернула в переулок. Судя по выстрелам, раздававшимся между взрывами, из нее обстреливали задний выход.

О’Марра выбежал на середину улицы и зашвырнул бомбу на крышу кирпичного дома. Бомба не взорвалась, а О’Марра задрал ногу, вцепился руками себе в горло и повалился навзничь.

Еще один из наших рухнул под пулями, которые градом сыпались из соседнего с кирпичным деревянного дома.

Рено смачно выругался и крикнул:

– Толстяк, выкури их оттуда.

Толстяк поплевал на бомбу, забежал за машину и взмахнул рукой.

Нас словно сдуло с тротуара, а через мгновение после взрыва охваченный пламенем деревянный дом осел на наших глазах.

– Бомбы еще есть? – спросил Рено.

Все мы испытывали странное чувство оттого, что в нас никто не стреляет.

– Последняя осталась, – ответил Толстяк, взяв в руки бомбу.

Языки пламени лизали окна верхнего этажа. Рено взглянул на кирпичный дом, забрал у Толстяка бомбу и сказал:

– Назад! Они сейчас выйдут.

Мы отошли назад.

Изнутри раздался голос:

– Рено!

– Что надо? – крикнул Рено, предусмотрительно зайдя за машину.

– Сдаемся! – пробасил голос. – Мы выходим. Не стреляйте.

– Кто это «мы»? – спросил Рено.

– Это я, Пит, – послышался низкий голос. – Нас осталось четверо.

– Ты выходишь первым, – приказал ему Рено. – За тобой по одному остальные. С интервалом в полминуты. Всем руки за голову. Выходите.

Вскоре в проеме изуродованной взрывом двери появились поднятые руки и лысая голова Пита Финика. В свете полыхавшего над соседним домом пожара видно было, что лицо у него в крови, а одежда изорвана в клочья.

С минуту бутлегер постоял на пороге, а потом стал медленно спускаться по ступенькам на тротуар.

Рено обозвал его паршивым подонком и четыре раза выстрелил ему в лицо и в живот.

Пит упал. За моей спиной раздался смех.

Рено швырнул в дверь последнюю бомбу.

Мы кинулись в машину. За руль сел Рено. Но мотор не работал – и туда попали пули.

Мы вылезли, и Рено стал громко сигналить.

К нам подъехала та машина, что остановилась в начале улицы. Я огляделся: от пожара было светло как днем. В окнах домов кое-где виднелись лица, но на улице, кроме нас, не было ни души. Издали послышался перезвон колокольчиков приближающихся пожарных машин.

Приехавший за нами автомобиль и так был заполнен до отказа. Мы набились в него как сельди в бочку, а те, кто не поместился, повисли на подножках.

Прокатившись по ногам мертвого Хэнка О’Марры, мы направились домой. Первую треть пути преодолели без комфорта, но и без приключений. В дальнейшем же приключения, в отличие от комфорта, повалили валом.

Из боковой улицы выехал лимузин, двинулся навстречу, а затем повернулся боком, остановился и обстрелял нас.

Еще одна машина выехала из-за лимузина и направилась прямо на нас. И опять град пуль.

Мы дрались как львы, но, к сожалению, нас в машине было слишком много: трудно стрелять, когда один человек сидит у тебя на коленях, другой повис на плече, а третий палит из пистолета в дюйме от твоего уха.

Правда, первая наша машина, та, что заехала за кирпичный дом, вскоре подоспела на помощь; но и противник получил подкрепление, причем сразу в виде двух автомобилей. По всей вероятности, налет людей Сиплого на тюрьму уже закончился и армия Пита, отправленная на подмогу полиции, повернула на нас. Нам пришлось туго.

Опустив раскаленный ствол и наклонившись к Рено, я прокричал ему в ухо:

– Дело дрянь. В машине нас слишком много. Давайте вылезем и будем отстреливаться с улицы.

Рено мое предложение понравилось, и он скомандовал:

– Все лишние – из машины! Вести огонь с тротуара!

Я выскочил первым, украдкой поглядывая на темный переулок.

Толстяк двинулся следом. Нырнув в переулок, я повернулся к нему и прорычал:

– Чего ты за мной увязался? Места, что ли, мало? Вон лестница в подвал, отличное местечко!

Он с готовностью двинулся к подвалу и был тут же убит наповал.

Я осмотрелся. Переулок, куда я зашел, оказался всего двадцати футов в длину и упирался в высокий деревянный забор с запертыми воротами.

Подставив мусорное ведро, я забрался на ворота и очутился в саду с выложенными кирпичом дорожками, потом перелез через другой забор и попал в другой сад, а оттуда точно так же – в третий, где меня заливисто облаял фокстерьер.

Я отшвырнул собаку ногой, перемахнул через очередной забор, запутался в бельевой веревке, пересек еще два сада, услышал за спиной крик из окна, увернулся от брошенной бутылки и наконец оказался в каком-то вымощенном булыжником переулке.

Выстрелы теперь гремели позади, однако не так далеко, как хотелось бы, и пришлось опять пуститься в путь. Большее расстояние я прошел только один-единственный раз в жизни, да и то во сне – в ту ночь, когда была убита Дина.

Когда я поднимался по ступенькам к двери Элихью Уилсона, мои часы показывали три тридцать утра.