Да неплохо вроде получилось. Но, если честно, я не помню, чтобы меня по-настоящему воспитывали.
Я – четвертый ребенок, придуманный по приколу: поэтому родителям как будто уже все было понятно и как-то само собой все получалось. Ну и плюс – все реально как в том анекдоте про детей и собаку: к четвертому чаду все настолько успокаиваются, что если оно решает поесть из миски собаки, то это проблема не ребенка, а собаки.
Кстати, ох и досталось же нашей кане-корсо Канюхе в моем детстве! Она была для меня и игрушкой, и подушкой, и ездовой собакой.
И все же было несколько условий, скажем, установок, которые мне привили с самого начала.
1. Мое мнение важно. У меня всегда спрашивали, что я думаю: будь то мысли о мультике или принятие семейного решения о продаже бизнеса. И меня всегда слушали. И мой ответ обсуждали.
Я вообще была уверена, что это на полном серьезе. Друзьям в детском саду объясняла, что, может быть, это в прошлом году родители еще притворялись, а сейчас меня точно принимают за равного. И так каждый год я считала, что вот теперь я точно уже не маленькая, пока и правда не перестала ею быть.
2. Я за все отвечаю сама. Во втором классе я решила бросить музыкалку. Причем сама же, за три года до этого, решила в нее пойти: увидела по телевизору, как какая-то девочка играет на арфе, и после прихода родителей с работы поставила ультиматум о необходимости старта занятий.
А родители даже и не знали, что я такое слово – «арфа» – знаю, не то что хочу на ней играть.
Так вот, мне было очень неловко говорить своей учительнице, что я ее бросаю. Попросила родителей помочь.
Мы пришли, папа произнес все классические расставательные слова, я неловко поулыбалась, прячась за ним. Но когда мы вышли из кабинета, папа посмотрел на меня и сказал: «Это был последний раз, когда я что-то делаю за тебя».
Мне было восемь лет, и это реально был последний раз, когда мои родители что-либо делали за меня.
3. Мне верят, и я не вру. Всегда в семье была такая фраза: «Если все-все-все скажут – черный, а ты скажешь – белый, мы поверим тебе».
И я как-то с самого детства понимала, что этот бесконечный уровень доверия ко мне очень важен, и старалась родителям никогда не врать. И я правда не помню, чтобы хоть раз хранила от них свои личные секреты.
4. Главное – правильно подстебать. И вообще, ко всему относиться с юмором.
У нас дома любовь выражается путем максимально опасной шутки про человека, в чью сторону ты направляешь эти самые теплые чувства. Мы пытаемся шутить и тонко, и прямо, и сюр какой-то говорим, лишь бы заставить людей за столом улыбнуться и посмеяться.
И это даже не шутки, а уже стиль общения. Для понимания: на мой детский вопрос, как я появилась, мне отвечали, что увидели меня на дереве среди остальных макак, стало жалко, и решили забрать.
А прозвище, которым меня с любовью называет мама, – это «рыжий таракан». И я, правда, до сих пор расплываюсь в улыбке, когда она меня так зовет.
И вообще, вся семья утверждает, что я им не родная, потому что у меня хорошие оценки. И соглашается, что я, может быть, все-таки Гольман, только изредка, когда я получаю тройки или забиваю на важные экзамены.
Но я тоже не отчаиваюсь, знаю же, что я любимый ребенок: то есть сначала в нашей иерархии родительской любви идут, конечно, собаки, потом младшая я, и дальше еще есть трое.
Вот примерно такие формулировки звучат на любом нашем ужине. Конечно, все это – с огромной долей сарказма и иронии. Только вот в толковом словаре слово «сарказм» содержит язвительную негативную окраску, а у нас это все равно «про любовь».
А поняла я, что не везде такие семейные отношения, только когда в начальной школе моя лучшая подружка сказала такую фразу: «Зина, можешь, пожалуйста, когда со мной разговариваешь, не использовать сарказм, я еще пока не научилась его определять, и мне сложно тебя понимать».
5. Семья – главная ценность. Мы не то чтобы это обсуждали, но просто родители как-то так сделали, что даже когда все разъехались, мы все равно все видимся, хотя бы раз в неделю, а раз в пару-тройку недель собираемся все-все-все за одним столом.
Отмечаются все праздники, по всем календарям и датам, а если праздника нет, значит, придумывается какой-то собственный. И все знают, что мы можем всегда друг на друга положиться, вообще в любой ситуации.
Ну и, собственно, сложив эти пять пунктов, достаточно легко понять, что я за человечек такой. Значит, наверное, можно назвать это воспитанием.
У меня родители – гедонисты.
Это я не ругаюсь, а, наоборот, им завидую и всем желаю жить жизнь так, чтобы всегда ею наслаждаться. В этом они похожи и всегда учили нас, что надо в первую очередь быть счастливым, а остальное приложится.
А различие, самое главное, заключается в том, что моя мама – самый крутой пофигист из всех, что я знаю. И я опять же говорю это с великим восхищением!
У нее всегда все хорошо, ничего не страшно, и вообще, «какие могут быть тревоги, когда через час лекция по флорентийскому Возрождению».
И действительно, зачем волноваться, когда троих детей уже вырастила и прекрасно понимаешь, что четвертая тоже разве что фотосинтезировать не умеет, а со всем остальным справится?
А вот с папой все иначе. Он любит волноваться, у него такое хобби.
Например, у меня на щеке есть маленькая родинка, она там с рождения. Так вот, папа стабильно раз в полгода ее замечает, начинает паниковать, откуда она появилась и что надо срочно сходить к врачу ее проверить.
Ты не так чихнул – беда, не ответил на звонок в 14:00 во время пар – тебя украли (возможно, инопланетяне). Из метро в девять вечера надо встретить, в парке гулять не надо, в море купаться на глубине максимум по колено и дальше папы не заходить (даже если он в этот момент в Москве).
И вообще, «тревожка» – наш лучший друг.
Наша любимая история – это как однажды папа очень испугался, что я, маленькая, сбегу из ресторана и потеряюсь, потому что я целеустремленно куда-то пошла. Это было спустя пару недель после моих первых шагов, и пройти подряд я могла от силы метра два…
Короче вот такое славное сочетание характеров сделало из нас, четверых детей, пофигистов-невротиков. Это когда мы за все подряд волнуемся, как папа, но никому не скажем, потому что «ну, глупо же из-за этого переживать», и вообще, это неважно. И просто продолжаем там что-то внутри накручивать до посинения. Разумеется, оставаясь при этом вполне довольными проистекающей жизнью.
Наверное, было, но меня, как вы уже догадались, это не коснулось. При этом, если именно меня воспринимать как объект делегирования, мне кажется, что мои родители почти никогда не скидывали меня на старших детей, все наши совместные времяпрепровождения были с их согласия и без принуждения (ну или они просто хорошо притворялись).
А на меня вообще ничего не делегировали.
А потом однажды вдруг стали сразу ругать, почему это я по дому ничего не делаю.
А я уже не умею.
Честно, считаю это одним из немногочисленных минусов быть младшей. Я просто не умею заниматься этой домашней рутиной, она приводит меня в ужас. Одни страдания.
Я – бояка жуткая, всего пугаюсь, а потом страдаю, что не могу из-за этого веселиться на вечеринках и делать глупости. Но есть, конечно, несколько страхов, которые с самого детства мешали мне слишком сильно.
Синдром отличницы. Откуда он, я без понятия, но с самого первого класса я жутко переживала за свои оценки.
Помню, в третьем классе, когда получила свою первую двойку, рыдала, наверное, час. Мама сидела рядом и просто не понимала, что делать, у нее ребенок сломался.
В итоге мы всей семьей пошли отмечать это событие в ресторан, старшие произносили тосты и дарили мне подарки. Тогда же приняли общее решение, что меня все-таки не снимали с дерева с макаками и что я реально Гольман.
Но это не особо помогло, все равно я очень переживала всегда, просто постепенно лень брала верх над перфекционизмом.
Решила же проблему (правда, временно) ситуация в девятом классе: за две недели до ОГЭ, на тот момент главного события в жизни, я вдруг узнала, что мне надо вставить титановые палки в спину. И как-то резко экзамены стали для меня абсолютно пустяковым промежуточным пунктом передышки, потому что это были четыре часа, когда я могу подумать о физике или английском, а не о сдаче анализов и предстоящей операции.
И после этого меня было не узнать. Учиться я продолжила, но к экзаменам относилась никак: к ЕГЭ начала готовиться в мае, в день сдачи первого экзамена сразу после уехала в Питер и вернулась только в ночь перед вторым. И ничего, все отлично сдала, свою медаль получила.
Что странно, в вузе этот синдром отличницы вернулся с тройной силой. Я безумно испугалась, что нужно заново строить репутацию: первый семестр еле вытянула, словила по дороге нервный срыв – рыдала всю ночь перед экзаменом в свой день рождения. После этого дала себе обещание, что мой отдых и самоощущение превыше всего.
В итоге второй семестр закончила уже в топе рейтинга, и чем расслабленнее подходила к занятиям, тем лучше получалось учиться.
В последний год учебы я вообще на два первых месяца уехала в Испанию, практиковать язык, и даже глазом не моргнула: но на пары, конечно, все равно подключалась.
Теперь моя задача на будущее – это вообще нигде и никогда не ассоциировать какой-то показатель эффективности полностью с собой. И думать в первую очередь про себя любимую, а уже потом – про отчеты.
Я за всех ужасно волнуюсь. Меня вчера киданул разработчик: получил аванс и перестал выходить на связь. И вот я вроде понимаю, что это классическая мошенническая схема и что теперь надо будет его номер записать на прием ко всем проктологам города, чтобы как-то уравновесить ситуацию. Но в то же время часть меня думает: а вдруг с ним что-то случилось?
И я уже правда начинаю волноваться.
И это просто персонаж, с которым я переписывалась от силы часа четыре! А что в моей голове происходит, когда кто-то из семьи не отвечает, лучше не спрашивать. И так всегда было. Борюсь с этой напастью, так же как и со всеми видами «тревожки»: папиными нейрофизиологическими техниками, либо КПТ вспоминаю, по шагам себе же объясняю, насколько более статистически вероятно, что у человека просто разрядился телефон, важное дело или он вообще спит.
Я всегда очень боялась смерти. С самого детства.
Я помню, лежала года в четыре в кровати и думала, как будет круто, если я сейчас проснусь и окажусь младенцем, и тогда у меня еще вся жизнь будет впереди.
Страх иногда выражался и физически: дрожь по телу, оцепенение. Боюсь и сейчас, но есть несколько фраз, которые помогают:
1) Зачем бояться смерти, раз когда я умру, будет уже все равно?
2) Зачем сейчас тратить время на страх, если можно жить?
Была еще одна проблема: очень я любила посамобичеваться. Даже в какой-то момент сама себе присвоила докторскую степень в этом направлении. Потому что самобичевание по причине «я слишком много самобичуюсь» уже было каким-то полным сюром.
Но я, понимая это, продолжала такой вот неполезной вещью заниматься. Ругалась на себя по любой причине: съездила в лагерь на четыре дня и не нашла там новых лучших друзей – антисоциальная лохушка. Написала экзамен по физике на 95 баллов из 100 – «А что, слабо было чуть-чуть лучше подготовиться и нормально написать?»
И вообще, почему тебе уже 13, а ты до сих пор не миллиардерша, ну или хотя бы, на крайний край, миллионерша? И, кстати, Оскар твой где?
И я сейчас не шучу и не преувеличиваю, я реально переживала, что у меня нет Оскара и что я еще слишком далека от своей Нобелевки.
Уходила от этого очень медленно, постоянно с родителями обсуждали, что нужно радоваться победам и не забывать о них потом.
В итоге вроде все-таки удалось привить мне этот чудесный гедонистический подход: делаю все для классной хорошей жизни, а если по пути этого делания получится в Форбс попасть – супер. Не получится – ну и ладно.
И, что самое интересное, как только меня отпустило и я начала все делать просто потому, что интересно, а не надо чего-то там добиться, сразу оказалось, что все это гораздо легче: и с людьми на улице можно знакомиться, и за рубежом стажироваться, и целый день смотреть сериал, вообще не думая, что это пустая трата времени.
Все в детстве было хорошим:
Куча тусовок со старшими. Моим сестробратьям было 19, 18 и 14 лет, когда я родилась. И я обязательно участвовала во всем, что они делали.
А им тоже было прикольно (по крайней мере, я так думала), меня никогда не прогоняли. Так, например, впервые кальян в руках я держала года в три. Мне очень нравилось, как он выглядел, я его брала и в него дула. Думала, что вместе со всеми курю кальян, и меня никто не разубеждал.
А когда у старших были огромные тусовки на даче, я считала своим долгом их будить по утрам. Только представьте, после лютой пьянки в 8 утра в дом заходит пятилетка с ужасно звонким и тонким голосом и начинает орать: «С добрым утром!»
Я тогда не понимала, как больно им делаю, и очень благодарна всем этим людям за терпение. Друзья моих братьев и сестер со временем стали моими друзьями. Я их очень люблю.
Вообще быть такой младшей очень круто! Я росла в окружении взрослых людей, с которыми при этом всегда была на равных. Мне кажется, из-за этого я сама гораздо быстрее повзрослела, у меня вообще есть ощущение, что я всегда была какой-то взрослой, в смысле стилистики мышления.
Но были и ровесники в окружении, не волнуйтесь, не только со «старичками» водилась в детстве.
Я очень любила свой садик, хоть и ненавидела вставать по утрам.
Там у нас разворачивались настоящие драмы, все считали себя очень взрослыми, у меня были вечные терки с местной «королевой бала» (сейчас мы с ней лучшие подружки, и да, мы, получается, дружим больше 20 лет, хотя нам самим по 22). Я «встречалась» с самым крутым мальчиком, потом очень эпично его бросила, а однажды одна девочка назвала меня «дурочкой», и я потом месяц ходила оскорбленная до глубины души.
В школе пришлось, параллельно с весельем, учиться, но тоже было весело. Я была той редкой версией отличницы-хулиганки, которая днем отвечала у доски, а вечером красила одноклассника в зеленый.
А к восьмому классу мы уже подружились со всеми учителями и ходили в школу как на праздник.
А еще была дача!
Родители очень здорово придумали: они купили участок и позвали всех своих друзей тоже купить в этом месте землю. В итоге на нашей улочке из девяти домов все друг друга знали чуть ли не со студенческих времен, а в 2002-м там родилось сразу пять (!) детей. И трое из нас приезжали на дачу каждые выходные.
Мы реально росли вместе. Летом я жила там с бабулей. Утром уходила из дома, днем с одного из участков чья-нибудь мама кричала: «Обед!» Мы все шли туда, потом дальше играть, потом другая мама звала на ужин.
Часто заходили и на участки, где не было детей, а были просто друзья родителей, там тоже для нас всегда были заготовлены игры и конфеты.
Особенно классно было у тети Зины. Ее муж, дядя Лева, вообще был моим лучшим другом, пек мне по личному заказу блины. Ну а с тетей Зиной у нас особая связь, мы все-таки тезки, да еще с таким редким именем.
Наша банда почти всегда ходила по деревне босиком, мы гладили руками шмелей, знали, у каких растений какой вкус, вместе учились кататься на велосипеде и вместе ходили на озеро, играли в ножички, занимались шахматами, смотрели фильмы, делали снежные крепости и лазали по крышам.
А еще мне в жизни безумно повезло с учителями, от детского сада до вуза.
Везде мне попадались люди, всецело преданные своей работе и очень сильно на меня влиявшие.
Отдельное внимание надо уделить моим классным руководителям: в художественной школе я познакомилась с Владимиром Александровичем. Он всегда, когда дело касалось живописи, говорил по сути, все четко объяснял и не мусолил комментарии. А потом, когда дело касалось развлечений, никогда не отказывал нам ни в каких идеях: пиццу ели каждый день рождения, по кабинету на самокатах катались, чай с гуашью пили и не раз, однажды целый урок играли в динозаврика в Гугле и всегда, на всех занятиях, очень-очень много смеялись.
Училась я в «художке» шесть лет, в выпускной год проводила там по шесть часов в день, а в субботу – все девять. И всегда была рада туда приходить.
А еще я за свое взросление благодарна моей классной руководительнице в средней и старшей школе – Галине Сергеевне. Это человек, который реально всю себя вкладывает в класс, и мы все ее просто обожаем. Я столько раз ей плакалась и обсуждала с ней самые важные свои проблемы, что и не перечесть. Класса с седьмого мы все стали с ней в дружеских и доверительных отношениях.
Мы встречаемся четыре раза в год обязательно, и плюс еще бывают спонтанные встречи. Со всеми учителями я поддерживаю связь, в «художку» ходим каждый год, с воспитательницей из детского сада, Галиной Анатольевной, видимся, школьный театр (в котором прожила семь лет) навещаю, со своими учителями из американской школы (я училась там в 10-м классе), мистером Ральфом и профессором Люсией, созваниваюсь. Короче, мне правда тут очень повезло, по-другому и не описать.
Про школу надо отдельно сказать. Она у меня была замечательная, все учителя действительно там собрались, чтобы сделать нашу жизнь лучше, большинство из них нашу же школу и окончили.
Наша англичанка, например, когда-то учила в школе нашего географа, а старшая дочь этого географа преподавала английский в параллельной группе, а младший сын учился в моем классе.
У нас было куча фестивалей, тематических недель и лагерей во время учебы, вообще все образование было построено иначе. В началке было по девять уроков, в том числе танцы, театр, лего, психология, робототехника и много-много чего еще.
В средней школе мы сразу делились на физмат, гуманитарный и театральный классы, у нас была десятибалльная система оценки и вузовский препод по профильному предмету.
А в старшей школе мы сами набирали себе расписание, оно было индивидуальным.
И это всё – простая школа в Измайлово, в которой крутой директор Александр Ааронович Рывкин решил, что хочет сделать крутую программу.
Два раза в год мы уезжали на ДВА (Детско-взрослая академия), где наши учителя становились игротехниками, и мы на протяжении недели скрупулезно разбирали какой-нибудь фильм или литературное произведение, готовили пленарные заседания и спорили с учителями до посинения, зачем Чаплин здесь поставил камеру так, а не иначе.
Это и была цель: на ДВА учителя переставали быть лицами, знающими правильный ответ. Их задача была заставить нас самих приходить к ответу, спорить, доказывать свою точку зрения. А по ночам мы играли в «шляпу», и жизнь была прекрасной.
С родителями и всем семейным коллективом мы тоже постоянно проводили время вместе. Особенно любили ближе к ночи, когда папа приходил с работы, поехать в какой-нибудь кабак (называли именно так) и вместе там ужинать. Я обычно засыпала где-то прямо за столом по причине пятилетия и неумения не спать. У меня полно таких «криминальных» фоток.
Но по «лестоланчикам» все равно очень любила ходить, за что папе однажды серьезно прилетело от моей строгой детсадовской воспитательницы, Галины Анатольевны.
Вместе мы бываем в кино, на завтраках, в путешествиях (это особенно весело, потому что в одну машину мы теперь не помещаемся и катаемся на нескольких с рациями), вместе жарим шашлыки на даче (то есть брат Фима все делает, а мы ему советуем, как лучше), в общем, мы правда всегда вместе.
Ну и, наконец, причина, по которой я и трех месяцев не могу просидеть в одном городе. Мы с родителями всегда очень много путешествовали. Тринадцать раз я пересекла расстояние от Москвы до Испании на машине, туда и обратно.
Вы могли бы предположить, что я теперь знаю все главные соборы и архитектурные изыски Европы. Но лишь отчасти, потому что я стала серьезным экспертом по местным детским площадкам, ибо заставляла родителей останавливать машину около каждой мало-мальски качественной игровой зоны.
А еще я увидела огромное количество красивых мест, кормила аистов с рук, плавала на пароходах, ела очень много куриных шницелей. Каждое лето я полтора-два месяца проводила в Испании, в нашем маленьком любимом домике. Он для меня значит целую жизнь, и было очень жаль, когда мы с ним расстались. Я настолько вижу там свое место силы, что, когда мне трудно или сильно устаю, Испания начинает сниться. Про мои приключения там можно написать отдельную книгу.
Да в целом, всё супер. Предположу, может быть, что у меня было даже слишком много свободы: смотрела мультики, сколько хотела, ложилась во сколько хотела, ела нутеллы, сколько влезало, за все свои домашки и т. д. отвечала сама (меня ни разу в жизни не проверили).
И если с последним было не столь важно – синдром отличницы заставлял все задания честно выполнять, – то свобода решений во всех остальных вопросах привела к абсолютному неумению строить любую дисциплину в жизни и такому свободолюбию, что аж страшно иногда.
Мне, если какой-то тип рутины продолжается больше трех месяцев, уже жить плохо. Я плакала, когда поняла, что бакалавриат – это четыре года одинаковой жизни: в итоге выдержала лишь два и на третьем курсе пошла параллельно работать, а на четвертом уехала одна жить в Испанию, благо большая часть учебы теперь в онлайне.
Возможно, если бы в этом плане мои родители были бы прямо капельку построже, я бы умела выдерживать свои рутинные процессы, держать комнату чистой и следить за здоровым питанием и физкультурой на постоянной основе.
Это, наверное, единственный пункт, который я планирую добавить, когда буду воспитывать собственных малышариков.
Да даже если бы мне не нравился подход моих родителей, я же прекрасно понимаю, что сама все буду делать ровно так же.
Помню прекрасно, что все, что меня бесило в детстве – особенно когда родители мне говорили какую-то белиберду и выдавали за правду ради смеха, – я точно так же потом говорила своим племянникам и останавливаться не планирую, потому что это безумно весело.
Недавно, например, мы с папой придумали Грише отмазку от школы: сказали, что надо передать его маме Лизе, моей сестре, что его поташнивает и тянет на соленое. Гриша прикол не понял, зато весь свой актерский талант вложил и мастерски представил маме симптомы. Лизка, конечно же, рассмеялась, тоже начала подыгрывать, и мы так минут десять Грише все толще намекали, что он беременный. До сих пор иногда у него спрашиваем, на каком месяце он сейчас.
Поэтому я уже немного переживаю за своих пока что несуществующих детей: у них будет мать пофигист-невротик-стендапер-прожарщик, которая не умеет готовить и не любит убирать, но их заставляет все это делать.
Но ничего, я в них верю, они у меня будут сильными, обязательно прорвутся. А главное, что я буду их любить до беспамятства, а это все равно самое важное.