Под живительными лучами милосердного Солнца Поэт приходит в себя. Он оглядывается и, еще лежа, вспоминает о том, что произошло. Потом освобождает шею от петли и тихо приподымается.
Поэт (сидя):
Я жив!.. И снова вижу землю… Землю!..
Но в эту ночь успел я заглянуть
Туда: «в тот мир, откуда к нам никто
Еще не возвращался», – как сказал
Шекспир Вильям, собрат мой даровитый!
Но, быв уж там, оттуда я вернулся.
(Встает на ноги.)
О, что я видел, люди!! Что я видел!..
На воздухе!.. с вершины дуба!.. в петле!..
О, что я видел там!! Что видел мельком!!
Когда-нибудь я в гимнах вдохновенных
Попробую о том поведать миру…
(Задумывается.)
Однако же… ведь я уже висел…
И вот – стою! и жив и невредим!
Как этому не подивиться диву?!
(Осматривается, ощупывает себя и замечает, что его альмавива, зацепившись за сук, разорвалась.)
Лишь починить придется альмавиву.
(Стоит в раздумье, и взор его падает на убитую дубом полевую мышь.)
А мышь – «оттуда не вернется»!
(Нагибается к мыши и кричит ей)
Встань!..
Не можешь?.. Ха, ха, ха!.. Затем, что дрянь!
Коль не убил бы дуб, сова бы съела!
А где ж сова?
(Смотрит сперва на кочку, потом заглядывает в дупло.)
Здесь нет уж… Улетела…
Хоть и живет, да лишена дупла,
Где, может быть, полсотни лет жила.
На их судьбу взираю хладнокровно.
Вот дуба жаль, среди долины ровной!
Зато их тьма в дубовом есть лесу.
(После некоторого молчания подымает с земли два желудя: сперва маленький, а потом крупный.)
Два желудя на память унесу:
И о твоей кончине, дуб почтенный,
И о моем спасеньи для вселенной.
(Кладет оба желудя в карман, берет книгу своих творений под мышку и уходит.)