– Это выше моих сил! – в отчаянии всплескивает руками Вэлери. – Ты хоть знаешь, каких мук я натерпелась с этой историей? Зачем бы мне похищать ее, ради всего святого? У нее были замечательные родители.

– Они у нее есть, – поправляю я. – И поверь, я бы предпочла, чтобы именно ты ее похитила, а не кто‑то другой. Увы, это не так. Раз ты была настолько под кайфом, что вовремя не заявила даже о моем исчезновении, выходит…

– И я сожалею об этом, – машинально вставляет Вэл. У меня такое чувство, что за последнюю неделю ей слишком часто приходилось это повторять. – Поверь, если бы я могла вернуть все назад, сразу побежала бы в полицию.

Мое воображение рисует, как она возникает на пороге дома Шона с этим жалким выражением лица, умоляя его о помощи. И все же, черт побери, я никак не возьму в толк, почему он на это пошел. Ведь Шон – не простофиля, как он так запросто купился на ее россказни?

– Ты ведь понимаешь, что это, скорее всего, сделал тот же человек?

Я испытываю извращенное удовлетворение, наблюдая за тем, как страдальчески кривится лицо Вэл.

– Да что ты? И поэтому решила, что это опять я во всем виновата? – В ее словах нет ни силы, ни убежденности; просто сейчас именно они кажутся Вэл уместнее всех прочих, вот она их и произносит. И все же нечто в ее равнодушно-покорном тоне заставляет меня насторожиться. – Или, того не легче, считаешь, ничего вообще бы не случилось, если б только я…

– Если бы ты не сдала нас обеих на попечение государству? Да, я так и считаю.

Вэл пренебрежительно машет ладонью.

– Ты хоть себя слышишь? Хрень собачья.

– А ты готова ляпнуть все что угодно, не так ли? Лишь бы не пришлось отвечать за свои же поступки? Что? Думаешь, я не знаю? Шон мне все рассказал.

Ложь безупречна, и я понимаю, что задела за живое: с бледного лица Вэл исчезают последние оттенки цвета. Я жду, не произнося больше ни слова, а сердце грохочет так, что у меня возникает опасение: она услышит, и мой блеф будет раскрыт. Но последние тени сползают с ее лица, оставляя блестящие дорожки слез на щеках. Передо мной гротескная маска богобоязненной «образцовой мамочки», намеренной держаться до конца.

– Тогда это не мог быть один и тот же человек, ясно? – срывается на крик Вэл. – Наверное, с тобой я облажалась, но не в этот второй раз. Такое просто немыслимо. Ее действительно похитили. А тебя… – Она умолкает, запнувшись на последнем слоге. – Я тут совершенно ни при чем.

Я делаю шажок вперед.

– Вэлери…

– Ты хоть представляешь, как это тяжко? – Она поднимает взгляд, и ее глаза налиты кровью. – Пытаться поддерживать нормальную жизнь, когда у тебя ребенок? Пытаться найти работу, когда нечем заплатить няне? Когда в доме ни один мужик не задерживается…

– Да? Может, это как‑то связано с сыпью от лишних доз амфетамина?

Вэл роняет голову, исполненная стыда.

– Ты всю жизнь мне испортила, Элла…

– Я испортила тебе жизнь? Ты это серьезно?

– О да. Если б только ты не путалась под ногами, у меня появился бы ничтожный шанс собраться, взять себя в руки и все наладить… – Она строит полную отвращения гримасу. – Тогда я была другим человеком. И просто решила, что пора бы уже тебе, черт подери, начать отрабатывать свое содержание.

Эти слова висят в воздухе между нами, пока я силюсь уяснить их смысл. Но мой разум просто не справляется с задачей, упираясь в прочнейшую стену, которую я сама же и выстроила, – стену, за которой мне пришлось спрятать все, что случилось в подвале, – все, что происходило после. В стену, которая позволяла мне оставаться более или менее в здравом уме. До этого самого момента.

– Ты должна понять, – навзрыд тянет Вэл. – У меня была проблема, детка. Большая проблема. Я была сама не своя, когда сделала это. Наркотики, это они меня заставили. Постарайся понять.

И я стараюсь. Стараюсь изо всех сил. Стараюсь, как еще никогда за всю свою жалкую жизнь. Но понимание никак не приходит.

– Что ты сделала, Вэлери? Что?

По идее, мне полагается это знать, но притворяться надоело. Она перестает всхлипывать, словно кто‑то щелкнул рубильником, и опускает голову еще ниже.

– Пакетик сока, – дрожащим голоском сообщает она.

– Что?

– Упаковка с соком. Я вручала тебе такую коробочку каждое утро. В тот день был виноградный, я хорошо запомнила. Виноградные – самые дешевые, поэтому твой сок почти всегда был виноградным…

Мой взгляд по-прежнему прикован к ней, но мир вокруг меня тает, исчезая. Я вижу слепящее солнце, льющееся сквозь голые, без занавесок, окна кухни в нашем доме. Мой рот наполняется вкусом дешевого синтетического винограда, который я считаю самым восхитительным на всем белом свете, потому что никогда не пробовала настоящего.

– Ну, я тогда растолкла таблетку и засыпала внутрь через отверстие для соломинки. Понадеялась, что эта дрянь слишком сладкая, чтобы ты хоть что‑то почувствовала.

В глубине моего сознания зарождается слабый, пока едва различимый рокот бури. Но громовые раскаты постепенно нарастают. Буря все ближе.

– Я и думать не могла, что все так выйдет! Мы договорились, что потом он вернет тебя. Ты бы даже ничего и не вспомнила…

Мои ноги вросли в пол, и я не в силах шевельнуться. Гремит все сильнее, оглушительнее.

– Я… Меня заперли бы в тюрьме навечно, детка. А кому полегчает, если я всю твою жизнь проторчу за решеткой? Мне бы…

Я обретаю невесомость. И бросаюсь на нее, выставив вперед ногти. Выкрикиваю слова, которых даже не понимаю. Я убью тебя, гребаная сука, я убью тебя…

Вэл вскидывает руки, защищая лицо; поэтому я полосую ногтями нежную, дряблую плоть ее предплечья, что заставляет ее взвизгнуть. Отшатнувшись, она спотыкается и валится в сторону – врезается в торшер, который падает и разбивается. Осколки стекла и керамики разлетаются по полу. Пока я оглядываю поле боя, Вэл приподнимается и с неожиданной силой кидается на меня, чтобы обхватить мое горло обеими руками и вдавить оба больших пальца мне в шею. Глубоко вдавить. Пол уходит из-под моих ног, и она оказывается сверху – я лишь мельком успеваю увидеть искаженное лицо и дикие, налитые кровью глаза, полные того первобытного инстинкта самосохранения, который в итоге и привел ее сюда. Она хватает меня за волосы, прямо у корней, и со всей дури бьет виском об пол: раз, два…

Похоже, в глубине моего черепа что‑то лопается, и я уже ничего не слышу, кроме звона в ушах, пока лежу, пытаясь отдышаться. Смутно различаю торопливые шаги Вэл, когда та сгребает что‑то с тумбочки и мечется по комнате, озираясь по сторонам. Потом она перешагивает через меня – небрежно, словно я уже мертва, – и я пытаюсь задержать ее, сцапав за лодыжку, но у меня двоится в глазах, и пальцы ловят лишь пустоту.

На секунду ее силуэт перекрывает собой свет люстры. Из-за контраста я не могу разглядеть ее лица, только ореол непослушных волос вокруг головы. Интересно, думает ли она сейчас о том, чтобы расправиться со мной, раз и навсегда, – она бы справилась, если бы захотела. Ей ничего не стоило прикончить меня еще тогда, по ходу нашей последней встречи в больнице: лишь ненадолго накрыть мое лицо подушкой, и дело в шляпе. Или порвать мне горло теми же ножницами, а потом вложить их мне в руку. Власти бы поверили любой лжи Вэл, и ее тайна оказалась бы похоронена навсегда, вместе со мной и с Оливией…

Прежде чем я успеваю додумать эту мысль, шаги уносят Вэл к двери, та захлопывается, а в замке поворачивается ключ. Я скорее чувствую вибрацию пола, чем слышу, как ее внедорожник срывается с места, грозно рыча мотором и визжа покрышками, не успевшими сцепиться с бетоном парковки.

Проходит еще пара минут, прежде чем мне удается приподняться на локтях и сесть более-менее прямо. Горло в синяках, на виске – шишка. Кожа ободрана и саднит, когда я пытаюсь оценить ущерб, осторожно ощупывая голову, но все это ерунда. Жить буду.

Ее сумочка исчезла с тумбочки, пальто – с крючка на двери. Возле кровати валяется на полу осиротевшее зарядное устройство с перепутанным проводом, похожим на клубок черных червей. Держась за стены, чтобы не упасть, я пробираюсь в ванную… Вот же дьявол, отпечатки! Я должна думать об отпечатках наших пальцев, а не уничтожать улики направо и налево. Потому что все здесь внезапно стало одной сплошной уликой, – а это значит, что мне придется позвонить. Кому‑нибудь. И прямо сейчас.

Повернув кран, я глотаю воду с металлическим привкусом, характерным для этого мотеля, а после ополаскиваю лицо. У Вэл нашлось время сгрести все свои вещички с полки раковины; ни мыла, ни лосьона, ни расчески не видать.

Я издаю стон облегчения, обнаружив, что мой мобильник все еще при мне, в заднем кармане джинсов, как и ожидалось. Пальцы дрожат так сильно, что я не смогу набрать номер, даже если пойму, кому позвонить, поэтому я роюсь в карманах куртки, но нахожу только пустую сигаретную пачку. Уже собираюсь швырнуть ее в корзину подле кровати, когда вдруг замечаю сложенный клочок бумаги, аккуратно подсунутый под целлофан.

Вынимаю его и разворачиваю. Долго вчитываюсь, пытаясь разобрать довольно разборчивый, аккуратный почерк с тщательно выписанными чернильными завитками. Уловить смысл всех этих букв и цифр.

Позвони, если что‑то понадобится. Не смей стесняться. И помни, я всегда на твоей стороне.

Жаклин Ш.

И – номер телефона.

Знать не знаю, как эта бумажка попала в мою пачку. Когда Жаклин успела засунуть ее туда?

Второй из двух доступных мне вариантов – Шон. А ему я звонить не стану. Ни за что.

Поэтому я заношу палец над дисплеем мобильника и не спеша, тщательно вколачиваю в аппарат нужные цифры. И звоню Жаклин Шоу.