Над нашими затылками повисает тишина. Все банальные звуки закусочной, пьяное хихиканье за дальним столиком и гудение ламп накаливания над неподвижными рядами пакетов с картошкой фри – все это отступает на задний план.

– Лэйн, следствие по твоему делу хотят возобновить.

Эти слова увесистой оплеухой выбивают хаос скачущих мыслей из моей головы.

– Что?

– Заново перебрать все улики. Вдруг что‑то было упущено, нечто такое, что может привести к похитителю. Помоги нам. Дай подсказку, какой бы нелепой она ни казалась. – Впервые Шон по доброй воле отводит взгляд в сторону. – Догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь…

– Ну, это вряд ли! – Мои губы сами собой, без моего вмешательства, растягиваются в кривой ухмылке. – Дело почти десять лет валялось без движения, и всем было глубоко по фигу.

– Я наслышан, ясно тебе? – Шон хлопает по столу обеими ладонями, заставляя наши кружки с кофе подпрыгнуть. – Я работаю копом дольше десяти лет. Думаешь, я не успел насмотреться на пыльные папки с недорасследованными делами? Все я видел, и все знаю, и расстроен этим не меньше твоего, но я такой один. А одиночка не в состоянии что‑то изменить.

– «Расстроен»? – в сердцах сплевываю я. – Ах, ты расстроен? Меня заперли в больнице и заставили родить от насильника! И забили болт на поиски злодея, решив дождаться, пока он не сделает того же еще с кем‑нибудь. На кой черт стараться? Всего-навсего очередная смуглая малявка из плохого района, да кого она интересует?.. Значит, ты все‑таки немного расстроен? Что ж, это меня утешило…

Я откидываюсь на спинку диванчика в совершенном опустошении. Услышать собственные слова было все равно что содрать с колена сухую корку давней, уже почти зажившей ссадины: я думала, ничего не почувствую, а теперь она опять саднит и кровоточит.

– Лэйн… Я просто хочу, чтобы ты была готова на случай, если кто‑то снова явится задавать тебе вопросы.

– Я уже рассказала им все, что знала. Десять лет назад. – Я хватаюсь за пачку сигарет, трясущимися руками прикуриваю еще одну, затягиваюсь поглубже (пока в глазах не начинают вальсировать темные пятна) и выдыхаю струйку сизого дыма. Вместо того чтобы успокоить, затяжка только усиливает мою нервозность. Не такая сигаретка мне сейчас нужна. – С тех пор ничего нового мне не вспомнилось. А, уж поверь, вспомнить я пыталась.

Не говоря ни слова, Шон тянется к моей пачке, вытаскивает сигарету и тоже прикуривает. Его веки трепещут, когда он делает затяжку, а плечи облегченно опускаются.

Я даже не могу придумать, что сказать. Просто смотрю, как он выдыхает дым и затягивается опять, чтобы привычным отточенным движением стряхнуть пепел в пепельницу.

– Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы тебя не впутывать, – говорит он, – но постарайся кое-что понять. Я вовсе не всесилен.

– А какое…

– Я разговаривал с твоей бывшей начальницей, Лэйн. С Шарлин из «Щедрой корзины».

Мое возмущенное восклицание застревает в горле, а лицо окатывает жар, болезненный и унизительный. Оттенок моей кожи способен в какой‑то мере скрывать румянец, но спрятать его от себя самой я не в состоянии. Словно угодивший в охотничий капкан зверек, я встаю в оборону: шерсть дыбом, шипы наготове, какой бы безнадежной ни была ситуация. Слова теснятся на кончике языка. Что эта мелочная ревнивая сука тебе наболтала? Не верь ее россказням, она врет как дышит. И вечно лезет в мои дела. К черту ее! Вот серьезно, к черту Шарлин – и ее дерьмовую лавчонку, и ее так называемую благотворительность.

– Я знаю, что вчера утром ты потеряла работу. После того как, никого не предупредив, ушла с кассы и не вернулась…

– Вернулась! – перебиваю я. – Сказала, что выйду покурить. И попросила другую девушку подменить меня. Она, должно быть…

– Ты отсутствовала в течение двух часов. – Пристальный взгляд Шона буравит мне лицо. – А когда вернулась, то уже была, по выражению Шарлин, «под хмельком». От тебя несло алкоголем, и ты не могла идти прямо.

– Она просто искала повод от меня избавиться, – бормочу я. – Шарлин с самого начала терпеть меня не могла.

– А мне сказали, твоя выходка стала уже третьей по счету. Ей на самом деле хотелось дать тебе шанс, как она помогает всем своим юным подопечным, но…

– Я не ребенок.

– А еще она ничего не стала сообщать твоему социальному работнику. Потому что не хочет для тебя лишних проблем.

Теперь я первой опускаю взгляд. Уже догадываюсь, что ждет впереди.

– Знаешь, что еще она мне рассказала? Свой второй удар ты нанесла всего неделей раньше, когда сильно опоздала на работу. Бухая уже с утра. По словам Шарлин, похоже было, будто ты зажигала всю ночь напролет. А знаешь, что это был за день?

Я ничего не говорю, хотя ответ мне известен.

– Тот самый день, когда исчезла Оливия.

– И ты уже…

– Нет, я еще никому не говорил. Пока что. Но мне придется, ты ведь это понимаешь, верно?

Я приподнимаюсь с лавки, намереваясь уйти, но Шон хватает меня за руку чуть повыше запястья, и усаживает обратно.

– Заранее приготовься к тому, что всю твою жизнь разберут по винтику, минута за минутой. Учти, если ты ничего не изменишь, так и случится. Причем не только копы, но и репортеры. Но если ты прямо сейчас выложишь мне всю правду о том, что им предстоит о тебе выяснить, ничего не умалчивая и не приукрашивая, – тогда я, возможно, сумею чем‑то тебе помочь.

Заглянув ему в глаза, я почти готова в это поверить.

– Они постараются выставить тебя виноватой, а твои показания – не заслуживающими доверия. Они попытаются сломать тебя, вынудить вести себя так, будто тебе есть что скрывать. И тогда истина будет иметь все меньше и меньше значения.

– Спасибо, – говорю я, – основную идею я уже уловила.

– Будет гораздо хуже. В общем, если тебе есть что мне рассказать, сделай это сейчас.

Тишину нарушают только скворчащая где‑то на кухне фритюрница и равномерный плеск бьющей в раковину воды.

Шон вдруг кажется мне очень уставшим; мне почти жаль его. Наверное, из-за тусклого освещения он выглядит старше своих лет – далеко за тридцать или, может, сорок с хвостиком, я не выясняла. С очередным глубоким вздохом он давит свою сигарету в пепельнице, затем то же проделывает и с моей, которая все еще тлеет на краю: едва заметная полоска дыма тянется ввысь от столбика пепла на конце. Я пока так ничего и не ответила Шону.

– Сделаю все, что только смогу, чтобы уберечь тебя. Но защитить полностью не сумею, ты понимаешь?

– Не думаю, что у тебя получилось бы… – говорю я, не сводя глаз со своего угасшего окурка, раздавленного и вывернутого наизнанку. – Я по уши увязла в этом деле, так или иначе.

– Вовсе не обязательно.

– Нет, еще как обязательно. И не потому, что она… моя. Даже будь на месте Оливии любая другая десятилетняя девочка, я бы все равно увязла. – Я сгибаюсь над столиком и понижаю голос: – Тот мужик, он меня подкосил. Он разрушил мою жизнь, Шон. И если он провернет это с кем‑то еще, я не смогу сделать вид, что это меня не касалось.

Следуя за детективом, я выхожу из закусочной и иду к его машине. Мир стал зыбким и мутным. Я едва замечаю, что Шон обнимает меня за плечи, помогая удержаться на ногах. На этот раз он просто распахивает передо мной дверцу, не заправляя меня внутрь, будто преступницу. Я некрасиво хлопаюсь на сиденье и подтягиваю ноги.

– Отвезу тебя домой, – объявляет Шон, заводя мотор.

– Ты не знаешь моего адреса.

– Знаю наизусть.

Я рассматриваю свои драные на коленях джинсы (дыры – не из тех, что модельеры вырезают по велению моды, а самые обычные, появившиеся в процессе носки) и дергаю короткие лохмы по краям, кручу нитки в кончиках пальцев.

– Еще бы не знал. У тебя наверняка имеется вся история моей жизни, собранная в аккуратной папочке, не так ли?

– Я же детектив полиции. Так что да, имеется.

Голос Шона полон печали. Я отрываю глаза от своих коленей, но его взгляд устремлен на дорогу.

Он подъезжает к моему дому, когда нет еще и десяти утра. Мой район мирно спит после очередной разнузданной ночи. Самое безопасное время суток для посещения окрестностей, но Шон настаивает на том, чтобы проводить меня до двери.

Я не смотрю на него, пока вожусь с ключами, – и только потом понимаю, что кто‑то опять выломал замок входной двери. Со скрипом открываю дверь и только тогда обращаю к Шону озадаченный взгляд.

– Я сама смогу подняться на два пролета, – заверяю я его.

– Погоди немного, – просит он, скользя ладонью по моему плечу. Это длится всего миг, и я замираю на месте, сама не зная почему. – Хотел попросить у тебя прощения.

– За что?

– Мне не следовало устраняться.

А у меня не сразу выходит сообразить, о чем толкует Шон. Когда он встречает мой пустой взгляд и я наконец понимаю, что к чему, словно чьи‑то хищные когти царапают мне сердце. Мои щеки вновь охватывает жар.

– Стоило хотя бы навестить тебя. Там, в больнице. Подарить плюшевого мишку или что‑то в этом роде.

– Я была уже старовата для плюшевых медведей.

– Ты поняла, о чем я говорю.

Разве?

– Это ровным счетом ничего не изменило бы, – безучастно говорю я. – Так что пусть тебя это не волнует.

– Может, и не изменило бы, но я все равно выставил себя трусом.

– Неважно. После той ночи я о тебе даже не вспоминала.

Ложь, ложь!

– Ты была там совсем одна. Я мог хотя бы…

– Э-э-э, достаточно? – огрызаюсь я, в клочья раздирая хрупкую ткань момента. – Пожалуйста. Тебе нет нужды извиняться.

– Элла… – тихо говорит Шон. Произносит «чужое» имя – совсем не то, что указано в моих документах, больничных картах или уголовном деле. Между лопаток у меня пробегает дрожь.

– Той девочки больше нет. Я стала кем‑то другим.

– Лэйн?

Мне удается улыбнуться.

– Да.

Я вижу, как Шон разочарован. Он ожидал от меня чего‑то большего, но чего? Не я же все это устроила. Я не виновата! Кстати, именно так звучит припев песенки, под которую протекли десять лет моей жизни, – песенки, усердно исполнявшейся сводным хором социальных работников, психиатров и полицейских. Я была всего лишь ребенком. От меня ничего не зависело. Кто‑то недостаточно заботился обо мне, кто‑то другой халатно выполнял свою работу. И вот результат: теперь я – на всю голову двинутая, картонная пародия на человека, а моя дочь… она попросту исчезла.

Типы вроде моего похитителя ни за что не остановятся, пока их не остановят. Но я как ни старалась, так и не вспомнила ни единой долбаной детали, которая остановила бы его. И на протяжении десяти лет знала наверняка, что мой похититель обязательно проделает это заново уже с кем‑то другим, что это – лишь вопрос времени и что его новое преступление, нравится мне это или нет, тяжелой гирей повиснет на моей совести.

Но почему? Почему именно Оливия? Предполагалось, что у нее будет нормальная, хорошая жизнь. И вместо этого ей суждено уподобиться мне?

– Я буду сотрудничать, – заверяю я Шона. – Со следствием то есть, если потребуется. Повторю все, что уже рассказывала, если это как‑то поможет.

Он так близко… Его можно коснуться. Стоит только руку протянуть.

– Я ценю это, – говорит Шон, склоняя голову. Колючие тени от его ресниц россыпью щербатых звезд ложатся на скулы. – Знаю, что эти слова звучат бессмысленно и пусто, но это правда. Это много значит. Не только для меня.

В его глазах усталость и немного грусти, но уголки рта прячут намек на улыбку.

– Моя визитка все еще при тебе?

Да. Но я не киваю, не произношу ни слова. Мои глаза впиваются во все детали лица Шона, восполняя пробелы там, где не справились память с воображением: узор щетины на его подбородке, угол век, тонкие линии морщин, пролегших между темными густыми бровями. Эти линии делаются глубже, когда он ловит мой взгляд.

– Да, – наконец отвечаю я, морщась от звука собственного голоса, который тычет меня носом в суровую реальность. – Карточка у меня.

– Вот и хорошо. Позвони, если что‑нибудь понадобится. Все что угодно. Даже если в полпятого утра в воскресенье тебе просто захочется с кем‑то поболтать.

Улыбка Шона делается чуть шире, но так и не теряет оттенка грусти.

Не отрывая взгляда от его лица, я замираю, охваченная необъяснимым чувством. Подчиняясь инстинкту – тому самому, который обычные, не похожие на меня девочки доводят до совершенства, – я подаюсь вперед, вывернув щеку как раз под нужным углом, чтобы наши с Шоном лица оказались на одном уровне. В долю секунды, когда мои губы выравниваются с его губами, я обретаю абсолютную уверенность: он вот-вот потянется ко мне, чтобы поцеловать.

Ничего не происходит. Я прикрываю трепещущие веки, потом снова открываю, а Шон не сдвинулся ни на дюйм.

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я тебя проводил?

– Вполне, – с внезапной силой выдыхаю я. – Сама справлюсь.

После чего, развернувшись на пятках, взлетаю вверх по лестнице. Позорное бегство – вот как это называется. Добравшись до своей лестничной площадки, я слышу торопливый пульс: мое сердце стучит так, будто я только что поднялась на десяток этажей вместо двух, а лицо вовсю пылает. О чем, черт возьми, я думала? И вообще, кто я для Шона такая?

Внутри нарастает отвращение к себе самой, и, ткнувшись лбом в прохладную, шершавую поверхность двери, я позволяю себе содрогнуться, не торопясь доставать ключи. Груз только что сделанного обещания начинает оседать на моих плечах, устраиваясь там поудобнее рядом с чувством вины, растерянностью и всем прочим, что я незаметно на себе таскаю.

Пытаюсь отвлечься, опустошить сознание, но вместо этого представляю вдруг, как Шон возвращается домой, к своей жене-девушке-кому угодно. Обняв его, та вдохнет запах моего табачного дыма, застрявший в шерсти его модной куртки и в волосах. А он возденет глаза к потолку и объяснит, что это курила свихнувшаяся свидетельница, с которой ему пришлось провозиться все утро. А когда та отвернется, Шон, вероятно, выбежит на улицу, чтобы украдкой снова покурить.

Я прогоняю эту мысль, но на ее месте тут же возникает другая. Родители Оливии, которые, несмотря на все поиски в Интернете, так и остаются для меня неясными, безликими сущностями, бессонными в своем типичном пряничном особняке из мыльной оперы. И как лесной пожар, кочующий с ветки на ветку, мои мысли устремляются прямиком к Оливии.

Я дергаю воротник, пока мне не удается расстегнуть молнию, и срываю с себя куртку. Под лампой дневного света мои руки выглядят тонкими и призрачно-бледными, как кость, а шрамы темно-лиловыми мостками перекрывают бегущие под кожей ручейки вен. Я сжимаю виски между коленями и стараюсь дышать как можно ровнее и глубже, но приступ паники уже зажал меня в свои тиски и не собирается сдаваться без боя.

Судорожно пытаясь выудить из кармана ключи, я роняю их, приседаю, чтобы поднять. На миг теряю равновесие и цепляюсь за ручку двери, стараясь удержаться на ногах.

И тут же вмиг избавляюсь от лишних мыслей, поняв наконец, что дверь моей квартиры не заперта.