И было утро – слушайте! слушайте!

И было утро, и был вечер, и полыхали зарницы, и южный ветер сгибал тамаринды, и колхозная рожь трепетала в лучах заката.

Мой разум глох, и сердце оскудевало, и не хватало дыхания, и грудь моя теснилась от миллиона предчувствий, и я в первый раз посмотрел на небо.

Я, никогда не глядевший на небо.

И – в тот же час – свершилось! сквозь мерцания беспокойных звезд ворвался в унылую музыку сфер охрипший хор серафимов, и завеса времен заколыхалась от сумасшедшего томления и разодралась надвое.

И вопль озарения оглушил меня и опрокинул в придорожную канаву.

И кто-то давился от смеха над моей головой, и тряс меня за волосы, и говорил:

«Что делаешь Ты, брат мой, в этом мире, Ты, который больше, чем божий мир?»

И я поднял голову, и дышал в пространство водочным перегаром, и ничего не видел, кроме тьмы,

и холодная грязь текла мне за шиворот, и было утро, и был вечер, и полыхали зарницы, и взгляд мой выражал недоумение, смешанное со страхом,

и уши мои вздымались, и дыхание было прерывисто.

И бесплотный сосед мой говорил мне:

«Слушай меня – теперь – самый светлый из всех онемевших – Ты хорошо ли исчислил сроки?

Я один из тех – кто оставался до конца и с Ним и с Тобой – Ты помнишь?

Болван Иегова – мы ничего не забыли – теперь – хочешь ли ты идти со мной?»

Так говорил тот, кому я внимал и кто не хотел быть зримым. И я отвечал ему:

«Кто бы ты ни был, слова твои ложатся мне на сердце, но божественный синтаксис твой не вполне изъясним».

И он рассмеялся, и сказал мне:

«Наступит время, и ты поймешь, – с тех пор, как звезда наша стала заново восходить

и перепуганный Творец ввел в наших сферах систему тайных доносов.

Ни один мыслящий призрак не хочет быть понятым в пределах, указанных тем,

чей дух почил на Тебе с ударом молнии, возвестившей мое явление;

и вот – прежде, чем расступится тьма и Ты возвратишься в тот мир, которому теперь не принадлежишь,

сердце Твое сто тридцать раз сожмется от страха и таинственных речений,

и увидишь рай, где томятся души поверженного воинства Люцифера,

и известишь силу трех испытаний, соблазн тысячи бездн, – и тогда

разум того, чьи милости скрыты, осенит Твою голову, разбухающую от неведения, —

Ты этого хочешь, мой юный страдалец? Ты хочешь идти со мной?»

И он говорил, и меня забавляло проворство его декламаций, и все голоса во мне смолкли перед сладкой потребностью чуда,

и мгла становилась бездонной, и я заклинал его назвать себя, и он не хотел, и шептал мне на ухо;

и обливал меня дождем, и щекотал, и смеялся, и уносил меня на крыльях тлеющего смеха,

и, унося, раздвигал мои пределы, и обволакивал рассудок тьмой непроницаемых аллегорий, и все горизонты сливались в кольцо,

и опрокинулся небосвод, и в нем растворились ликующие наши тела, отрешившиеся от бремени всех измерений,

и свистали полоумные ветры, и с грохотом проносились тысячелетия из конца в конец эфирных равнин, —

И распахнулись врата Адовы.