А потом я стал замечать за собой странности: я свихнулся. Странности, например, такие: подняв ногу, я не способен стал поднять одновременно и другую. Раньше мне это удавалось.

20 января. – Симпоз. в ин-те славяноведения. Боря Успенский. Религиозно-мифический аспект рус. экспрессивной фразеологии.

«десемантизация» и «сакрализация»

«вербальный текст»

22/I. Еще раз выползаю в институт славяноведения. На втором лит. симпоз. Знакомства: Аверинцев, Вяч. Вс., Лотман, Успенский. Лён, Дафния, Сорокин, Седак., Гринбериха и пр. Головоломные прыжки Вяч. Вс. Иванова: финикийцы – будд. Упанишады – Чаадаев – Клодель – Гумилев – Э. Паунд – Плавт – Сэлинджер – 2-я кн. Самуила и Маяковский. И т. д.

Октябрьская рев., по Мих. Зенкевичу, сделала «прививку бессмертия в солнечном теле».

Возвращ. без сил, сплю замертво.

В связи со свиданием с сыном: отец скончался, когда мне было 17 лет 7 месяцев 22 дня. Сейчас (в августе) моему сыну 16 лет 7 месяцев.

Во время плавания[15] слушаю, как английский певец Джонс поет наши «Дунайские волны» и в особенности знаменитая Матье – «Однозвучно гремит колокольчик». Взволнован до последней степени. Сравнить недавнее наблюдение за футбольным чемпионатом.

За эти дни (21–28 июля) так упрочивается отвращение к воде, тяжелая робость перед всяким водным пространством.

14 июля – День отъезда из Москвы.

15 июля – В дороге. Те же боли. По югу Архангельской области. В час дня – Котлас. С железнодорожного вокзала на речной. Пиво. Теплоходик «Заря». Великий Устюг. Корабля сегодня не увидим. По городу. Розыски гостиницы. Гуляния с пивом, я все хмурей. Пиво не 〈нрзб.〉 Ко всем оставшимся в М〈оскве〉 почти индифферентен и не совсем хороший осадок. Первая ночь в гостинице «Двина».

16 июля – Утро в гостинице «Двина». Пишу и отправляю письмо к Г. Нос.

17 июля – Еще утро в устюжанской гостинице. Пишу к Ю. Р.

О Двине: масляниста, толста и самодовольна, помесь жены Генриха VIII, Екатерины Арагонской с Екатериной Фурцевой.

С полудня 14 июля и все еще по сегодня (утро 20 июля) непролазная боль в ребрах, ею все заслонено, ни малейшего желания начать путешествие. А в ремонтных работах уже с 17 июля не принимаю участия.

В Котласе вдоль всей громадной товарной пристани надпись: «Не приставать!», «Не приставать!».

Вологодская область. Сухой закон – понедельник. (Чудовищная давка за пивом, где оно есть.) Архангельская область: продажа спиртных напитков только с 3-х. Сухой закон: воскресенье.

Надо бы переименовать корабль «Авось» в «Постылый».

Уверен, что в Архангельске застану из писем только носовское письмо, яновское меньше вероятно, Рунов. – совсем нет.

Столовая Великого Устюга. Стишки на стенах:

Или: «У нас порядок такой – поел – убери за собой».

Рядом:

Первое знакомство с Великим Устюгом вечером 15 июля. 2 главных улицы вдоль Сухоны. «В октябре 1918 года в ознаменование годовщины Октябрьской революции улица Успенская переименована в Советскую». «В окт… улица Преображенская переименована в Красную».

В Великом Устюге чайки крикливые, носятся над центральной площадью и какают на кумпол Ильича с воздуха, не снижая полета.

Итак, посланы письма из Великого Устюга: 16-го: Г. Нос., 17-го: Ю. Р., 18-го: Я〈не〉 Щ〈едриной〉. Подождать даты их ответов до востребования в Архангельск.

Вечерами 19 и 20 июля неизменно на пристани, прогревая солнцем бок, и в упор разглядываю Сухону и все, что делается на ней.

Местный интеллигент-слесарь: Ну как дела, викинги? – Ну как, отплываем, авантюристы?

И долдонящее постоянно предотъездное:

И все такое.

В ожидании наихудшего: 17–18–19–20-го.

Смягчившиеся боли в ребре к вечеру 20 июля неожиданно возобновились с еще не бывшей силою в первую наводную ночь с 21 на 22-е.

Вот какие пристани от Великого Устюга до Котласа: Аристово – Бобровниково – Малодвиное – Вотложба – Новинки – Котлас.

На товарном причале в затоне на Вычегде пьяный малый, отрекомендовавшись внебрачным сыном Евы Браун, дарит нам книгу лоцманских карт Большой Северной Двины.

От Великого Устюга до Котласа ровно 70 километров.

От впадения Вычегды до Архангельска – 615 километров.

18 июля – Великий Устюг. Прежняя жара и боль в подреберье. Уже совершенно отстраняюсь от работ. В гостинице «Двина». Немножко пива.

19 июля – По-прежнему индифферентен и болен. Очередь в больницу, очередь за пивом. Жара. Неинтерес ни к городу, ни к путешествию, ни ко всему бывшему в Москве. Еще очередь в больницу к травматологу, еще очередь за пивом. Весь вечер на берегу Сухоны, пустоглазый, пустоглавый, неуверенный и в завтрашнем отплытии.

20 июля – Ночую уже на складах. Отплытие и сегодня не состоялось. Две больших прогулки по Пушкарихе. Уже большее участие в общих работах. Вечером жарюсь на берегу Сухоны. Подсчитываю, кто из трех адресантов уже получил письмо и кто ответит в Архангельск. Вечером – понемножку водки, без охоты. Последняя ночь на складе.

21 июля – Рано утром спуск корабля на воду. Сегодня уже без пива: «Золотой осенью» отмечаю на Пушкарихе ровно неделю со времени отъезда из Москвы. В лопухах и репейниках. Продолжение ремонтных работ. Еще по Пушкарихе – за «Золотой осенью» в дорогу. Отплываем за час до заката. Превосходно, но свежо. Ночлег у пристани Бобровниково, с вином, костром, полубелой ночью.

22 июля – Продолжаем путь. Промерзшие за ночь. Отчаливаем и продолжаем путь к Котласу. Я за штурвалом – впервые – прекрасно. Учусь пересекать волны от встречных кораблей. В 9 часов – Котлас. Пиво. Продолжение пути – впадение Вычегды, немного вверх по Вычегде, устрашающие волны, проваливают и швыряют. Хлопоты на 〈нрзб.〉 Котласе. Вниз по Вычегде. Въезжаем в Большую Северную Двину. Путь поздно вечером и ночью. Жутковато за штурвалом.

А вот какие пристани придется пройти вниз по Двине только до Дябрино: Котлас – Забелье – Шипицыно – Крутец – Неглиха – Комарица – Федотовская – Канза – Троицкое – Телегово – Наволок – Красноборск – Дябрино.

(Такие тут имена: Коряжма, Чухчерма.).

Незабываемая ночь с 22 на 23 июля. Впервые идем ночью (попеременно и я за штурвалом) от мигающих бакенов к следующим мигающим. Трехцветные огни встречных кораблей до дрожи в коленях. Седуксен. За полночь причаливаем к крутому песчаному берегу напротив большой сигнальной мачты с красными огнями, км 15 до Красноборска.

А утром 23-го все оказалось лучше, чем ожидалось при пробуждении в холодный ветер и мелкий дождь. Костер на берегу. Ромашки, львиные зевы и пр. Первый пасмурный день за столько дней, возня с кожухом для мотора. Уже 2 часа дня, а мы еще не отплыли к Красноборску.

Отплываем 23-го только в 4 часа дня. Мы ночевали, оказывается, на острове Лябля, в 7–10 километрах не доехав до Красноборска.

Город Красноборск, в сорока с лишним км к северу от Котласа. Районный центр. До Архангельска 560. Полседьмого, запасшись стаканами, хлебом и ацетоном, отплываем в 18:30.

Весь вечер до почти полной темноты я за штурвалом. Распогодилось, двигаемся прямо по солнечной полосе. Слева, на крутом берегу деревня Богоматерь. Дальше – совершенно архангельская, на самом откосе, церковь. (Пермогорье – 540 км.) Приземистая церковь, невиданной формы зеленые холмы у Федотовской (515 км). Под фиолетовыми облаками впереди – фиолетовая гладь.

Решаем плыть всю ночь, меняя вахту. Я в полночь неохотно сдаю штурвал Ник. И укладываюсь в каюте. Последнее ослепительное зрелище – колоссальная драга с длинной вереницею огней навстречу.

Весь день 23-го прошел под знаком баркаролы Шуберта. Утром по транзистору, после ночлега – вечером по фиолетовому штилю.

(А 24-го больше под знаком северянинского «Иногда, но это редко, в соблазнительном вуале, карменситная брюнетка посетит мой уголок. И качнет (но это редко). Вы при качке не бывали, И качнет мечты каюту, пол вздымая в потолок».)

24 июля – Просыпаюсь в каюте от холода перед рассветом, между 4-мя и 4:30. Шли всю ночь. Вольдемар у руля. Оказывается, только что проехали Верхн. Тойму (455). Вместе у руля: сгущенные туманы перед восходом и, как накануне вечером, совершеннейшая тишь. В тумане пристань Севтра, при впадении справа р. Севтры. С восходом и расс. тумана становлюсь у штурвала (около 5 утра). Промерзаю в пяти одеждах, окоченение членов. Я один, все спят.

Деревня. Монастырек. Нижняя Тойма в 7 утра (40 км). Причаливаем за спичками в деревне Борисовская. Проплываем столб 400 км и спустя км 10 в Прилухов располагаемся на 2-хчасовой бивуак напротив пристани Пучуга… Песок, жарища, сухой валежник, костер.

В полдень снимаемся с места напротив начавшимся ветрам.

24 июля – Уснуть не удается. Двина все шире и бурнее, встречные ветры. Бешеные стихии у Херполья. Океаническая Двина с дождем и громадными валами (360 км), хлещет в каюту. То же самое у Рочегды (345), только без дождей. Ширина и бесноватость. В 5 вечера становлюсь за штурвал. Конецгорье (330 км). Иду по узкой системе протоков и перекатов, садимся на мель. Впервые в узкой протоке меня обгоняют 2 бурных судна.

Усть-Вага. Причаливаем к Двинскому Березнику, райцентру. За продовольствием. От Березняка, сквозь бревна, в поисках берега для ночлега и ужина. Запани слева, запани справа. После Березника – столб 300 км. Наконец устанавливаемся у рыбачьего причала в районе Усть-Ваеньги и бесконечно рабочих поселков (приблизительно 2580 км).

Ночь на 25-е уже не движемся. Намерение прицепиться к плотовозу для экономии топлива и усилий провалилось: сломалась рукоятка мотора. Ночь на корабле. Костер.

Утро 25-го, воскресенье. Просыпаемся от холодных ветров и дождей. И все с севера. Прогулка в одиночку по прибрежному лесу. Это, оказывается, конец Усть-Ваеньги. Зеленая земляника, голубика, зеленая малина. Комары, иван-чай.

Весь день я в праздности и соглядатайстве, К^о плетет сети и ремонтирует мотор. Только в 11 часов вечера снимаемся с якоря.

〈Нрзб.〉, ночь на 26-е. В полночь: Усть-Морж (265 км), и пока еще ничто не предвещает шторма. Около часа ночи начинаются качки и прыжки: а полвторого ночи до 2-х (Коля у руля) – шторм немыслимый. Все вверх дном в воде. «Идем ко дну» (Вольдемар). «Жаль, нет спасательных жилетов» (Ник.). Невмоготу. И еще как.

В 3-м часу стихает чуть-чуть, но почти то же. Наконец с трудом причаливаем к малой пристани Липники. Часа 3–4 спим в каюте, в мокротах.

26-е. После ночного шторма. Пробуждаемся в 9 утра у причала Липник (227 км). Выбираемся из каюты на берег, костер, солнце и дикий ветер с северо-запада, строго против течения. Волны все те же. Отвратительно глядеть. Проезжаем еще 3 км до пос. Двинское. Мраморные берега, но мне на все наплевать. Решение: больше не еду, сажусь на что-нибудь и отправляюсь в Архангельск. Предварительно послав в Москву телеграмму.

Все так и делается. Отправляю телеграмму и прощаюсь со спутниками. Пешком иду из Двинского в Липовик 3 км. Сплошь лесозаготовления. На берегу Двины бреюсь, моюсь, стираюсь. Сплю в каюте липов. пристани. Чуть не просыпаю теплоход. Благо с опозданием «Олекма». 2:30 ночи.

27-е. Проснувшись в 7 часов, наблюдаю: верстовой столб 100 км. (Я их обогнал.) Тут же Усть-Пинега, наблюдаю впадение Пинеги справа. Дальше на крутом берегу поселок с обеих сторон обнесен церквами соловецкого типа. «Это непременно Чухчерма». И точно – Чухчерма. Теперь можно спокойно вернуться к мемуарам Брежнева.

(Чухчерма – 75 км.)

И тут же, следом, окраины Холмогор по левому берегу с ослепительно-зелеными, даже под серыми небесами, холмами, параллелепипедными холмами. В 40 км, вдали, видны трубы Новодвинска. Новодвинск – в дыму, слева Архангельск. Сормово. В полдень – Архангельск.

27 июля. Архангельск. Проезжая вдоль берега, все-таки взволнован. Впереди – почтамт. Все оказалось не так, как я думал: письма о Г. Нос. нет. Два письма: от Я. Щедриной и Ю. Рун. Не знаю, с которого прежде начать. Все-таки начинаю с Я. Щедриной.

Удар: Г. Нос в Москве отсутствует. Наилучшее из писем (вечером, получаю и третье от Г. Нос.) – руновское. Она, оказывается, целую неделю жила ожиданием письма «не обещанного, но ожидаемого».

И Г. Нос.: «Дорогой мой, Ерофеев… Считаю тебя своим, несмотря ни на какие превратности судьбы».

По Архангельску. Неприкаянно, бесчувственно. Здесь еще пух с тополей – что мне до того? Каменный гость без поступи. Убогий странник без песни. Вдоль улиц и по скверам – клевер, репейник и иван-чай.

И нищета, со слабой надеждою на завтра. Не могу позволить себе воду с сиропом, газету, белый хлеб. Сдать в камеру хранения свой сак. – уже убийство в 15 коп.

28 июля – Архангельск, весь день. В верхнем и нижнем залах ожидания. С черным хлебом и С. Черным. Периодически то всматриваюсь вверх по Двине – нет ли нашего корабля, то бегаю вниз по Двине, к почтамту – не присланы ли деньги.

И вот в 5-м часу вечера наша шлюпка причаливает. Обед из собачьей миски, собачье варево. Я часто помнить буду этот беспрецедентный аппетит. И – на почтамте – деньги. Еду на железнодорожный вокзал, с маху покупаю билет, возвращаюсь на речной вокзал, прощаюсь с экипажем. В 22 с чем-то отъезжаю из Архангельска. Превосходно. Почти пустой вагон. Немножко угощают соседи, проворонившие свою станцию.

17 августа – Вот и звонок от Ю. Р. Приехала в Москву для отправки в Среднюю Азию. Долгая и экстремальная беседа, окончательное решение разъединиться с Г. Нос, обменять квартиру на две, иначе нельзя, клятвенные заверения о невозможности жить друг без друга и пр.

Больница, 4 сентября. Разговор утром двоих: сидят, курят: «Сегодня какое? 27-е?» – «27-е». – «Июля?» – «Июля».

Ночь со 2 сентября на 3 сентября. Бреды сразу четырех или пяти связанных. Примитивность и беспикантность бредов. «Полбутылки пролил, ебаный по голове!», «Проолифить надо было сначала, дура!», «Ноги поотрываю!», «Аферисты! Стрелять их мало!».

Сколько же, сколько крыс в пищеблоке больницы им. Кащенко.

Вот, например, что ввели в вену В. Ерофееву за один только день 30 августа (30-я реанимационная палата):

1. Гидрокарбонат натрия 4 %, 200 г.

2. Глюкоза 5 %, 400 г.

3. Новокаин, 400 г.

4. Инсулин 4 ед.

5. КСЛ 10 % – 10 г.

6. Кокарбоксилаза, 150 мг.

7. Гемодез, 400 г.

(Это внутривенно, остальное внутримышечно.)

Развлечения этих дней:

31 августа – «Укротительница тигров».

2 сентября – эстонский «Ультиматум Матильды, или Кто написал „Домового“».

Начало сентября. Все еще отвлеченность. Нет того просветленного, веселого и всепоглощающего взгляда на вещи.

29 августа – У меня с утра две Анапы[16]. Лучше: бритье, ванна и пр. И днем – врасплох: коварно вызванные врачи. Снова карета «скорой помощи», снова приемный покой. Знающая меня и болтливая врач. В 30-е реанимационное. Донага и в постель. Капельницы – всю ночь до утра. Не сплю всю ночь. Самая неслыханная из всех гроз минувшего лета. Не до нее.

30 августа – Малый утренний сон. Совершенно солнечно. Коротко Мазурский. Беда с судном и уткой. Весь день опять под капельницами. Зав. отделением Наталья Викторовна, сцена узнавания меня как автора – и резкая перемена в обращении. Н. В. вся лучится, бегает достает сигареты, бег. за спичками. Весь персонал пухл, ласков и миловиден. Визит (познакомиться) врача из соседнего (нереанимационного) отделения. Визит (познакомиться) врача из реанимационного отделения. Крайняя благосклонность. Тягостная память о прошлом (июньском) светлом сидении в больнице. Я. И пр. Тогда было празднично, теперь и бессонницы затхлы и угнетены.

Контрвеселость

Безотрадность

Антипросветленность

В больнице читаю о Гарибальди, etc. Сражение Уругвая с Аргентиной с участием корсара Гарибальди и его банды итальянских волонтеров на стороне Монтевидео, 43–46 гг.

Найти хоть какую-нибудь историю Латинской Америки начиная с доболиваровских времен.

31 августа – И сегодня, хоть и обещали перевести в 4-е отделение, остаюсь лежать голый в 30-м отделении. Ну и прекрасно. «А куда вы спешите. Разве у нас плохо?» – «Ну, как может быть хорошо, если даже штанов не дают» и пр. Третья подряд система капельниц. Благосклонность ко мне еще больше. Любуюсь на них. Первый визит ко мне – и то заочно – Шевелев с минеральными водами и беломором. Снова у постели этот поклонник из 30-го отделения. А вечером уже в одежде, крайняя слабость, прогулка по небольшим коридорам. «Укротительница тигров» по телевидению. Телефон. Звоню Ю. Р. – дома никого. Звоню Г. Нос. – тоже никого. Полубессонница без всяких почти сожалений о славном июньском пребывании в Кащенко.

1 сентября – С утра переселение в 4-е отделение, не без неохоты. Крутая перемена климата – зловоние, и злобность, и суматошность. Вынужденное купание, грубости, знакомые хари. И день не приемный. Но вот – почти часовая беседа с заведующим отделением, Юрием Моис. Полная доверительность и дружелюбность крайняя. Мне предстоит здесь 18 дней. «Таких гавриков, как Вы, у меня один» и пр. Забавен его испуг, что о них написано будет. «Ну, тогда можно выпустить и раньше». Вечером опять все испоганено. Телефона не дают. Взбешен почти до слез. Опасаюсь бессонницы, но ничего: хоть ущербно, но сплю.

Больница. Картина выползания из кризиса. Пища: 29-го – nichts, 30-го – стакан кофе, пакет кефира. 31-го – тарелка жидкого супа. Стакан кофе. 1-го – Вечер немножко и чай. 2-е и 3-е в обед. 2-го – Все съедено. Поздно вечером – голод. 3-го – Все съедено + помидоры, яблоки и 2 яйца. И т. д.

То же самое со сном.

С 29 на 30-е. Под капельницами. Сплю несколько минут.

С 30 на 31-е. 6–7 часов

С 31 на 1-е. 5 час

С 1 на 2-е. Около 6 часов

С 2 на 3-е. Около 5 часов

С 3 на 4-е. Уже около 10–11 часов

Один после укола орет: «Типичный бюрократизм и профанация! Сегодня ночью я взрываю Кащенко!»

Все в разных степенях умственной прострации, у каждого своя неповторимая форма ублюдочности… и пр.

Каждое утро будят: «Жизнь невозможно повернуть назад!» или «Три желания, три желания» и пр.

7 сентября – Нет, все-таки спал больше вчерашнего. Ожидаю вечером приезда Яны и Г. Нос. На уколах бесстрашен. В 4 начинаю ждать. (Я. больше жду из тщеславия, чтоб проникся медбрат Борис.) Вчера Г. Нос. говорила, что обязательно придет, а Яна добавила: «Ой, и я тоже». Нет никого. Немного зол, но не глубоко. Впервые не выхожу к телеэкрану. Сплю весь вечер, сплю всю ночь.

9–10 сентября – Во все глаза слежу за всем. Внеочередные парламентские выборы в Нидерландах. Христианские демократы наконец-то оказались в меньшем числе, чем социал-демократы. 45–47. Вернее, их названия: ХДР – христианско-демократический призыв и ПТ – партия труда.

Больница. 10 сентября. Последние процедуры.

Ник. Мельник. говорит мне: «Ходят слухи, что глаза у тебя снова посинели». – «Да нет, – говорю я, – как раз все посинело. Кроме глаз».

15 сентября – День выхода из клиники. Ровен и прямолинеен. Не до занятий. Прощание с медперсоналом мило и даже: «Если что не так, не обессудьте». Всеобщие улыбки и благожелательность. В 15:30 дома. Приведение всего в порядок. Все-таки 3 бутылки пива.

Меня стирали и перекручивали в конце августа – начале сентября, потом первую половину сентября полоскали. Теперь я вывешен на просушку.

Пригожих людей не люблю, окаянные мне по вкусу.

2 октября – Суббота. Возвращается с курсов моя первая бандероль с оценками «отлично».

За всем этим не заметил, как в октябре рухнул социал-демократизм ФРГ и вместо Гельмута Шмидта стал Гельмут Коль. После 13-летнего социал-демократа снова ХДС.

Говорю осенью 1982 г.: Я, в сущности, не пьяница. У меня свой довольно прочный и довольно веселый стержень; в инъекциях чего-нибудь постороннего я не нуждаюсь (то есть ненужность искусственных возбудителей, избыток собственных смехов и трагизмов).

Совершенная неспособность кручиниться или быть удрученным.

Мне мешают заниматься германским. 11–12 ноября. 11-го – сообщение о смерти Брежнева накануне. 12-го – чрезвычайный пленум с избранием Андропова генсеком отрывают меня от дел.

Надо отметить в июне 1983 года десятую годовщину моей творческой бездеятельности.