В случае узлов,– я прежде всего не желал бы быть понятым так, будто я под ними разумею затяжные петли,– потому что на протяжении «моей жизни и мнений» – мнения мои о них уместнее будет высказать, когда я коснусь катастрофы с моим двоюродным дедом, мистером Гаммондом Шенди,– маленьким человеком,– но с богатой фантазией: – он впутался в заговор герцога Монмута; – я также не имею здесь в виду узлов того особенного вида, которые называются бантами; – для их развязывания требуется так мало ловкости, искусства или терпения, что говорить о них было бы ниже моего достоинства.– Нет, под узлами, о которых я веду речь, поверьте мне, ваши преподобия, я разумею добротные, честные, дьявольски тугие, крепкие узлы, затянутые bona fide[59], как это сделал Обадия,– узлы, в которых нет никакой хитрости, вроде сдвоения веревки и продевания обоих ее концов через annulus[60] или петлю, образованную вторичным их сплетением, – дабы их можно было спустить и развязать посредством – — Надеюсь, вы меня понимаете.

Итак, в случае этих узлов и различных помех, которые, с позволения ваших преподобий, они бросают нам под ноги на жизненном пути, – каждый нетерпеливый человек может выхватить свой перочинный нож и их разрезать. – Это неправильно. Поверьте, господа, самый безукоризненный способ, предписываемый нам и разумом, и совестью, – приложить к ним наши зубы или наши пальцы. – Доктор Слоп потерял свои зубы, – любимый его инструмент, когда он однажды, при трудных родах, вытягивая его, неверно направил или плохо приладил, – любимый его инструмент, неудачно скользнув, выбил доктору рукояткой три лучших зуба; – он попробовал было пустить в ход пальцы – увы! ногти на его указательных и больших пальцах были коротко обстрижены. – Черт бы его побрал! Я никак не могу с ним сладить, – вскричал доктор Слоп. – Топот над головой возле постели моей матери усилился. – Чума его порази, этого бездельника! В жизнь мне не распутать этих узлов. – Моя мать застонала. – Одолжите мне ваш перочинный нож – надо же мне наконец разрезать эти узлы – фу! – тьфу! – Господи, я разрезал себе большой палец до самой кости! – Проклятие этому остолопу – если нет другого акушера на пятьдесят миль кругом – я приведен в негодность на этот раз – чтоб этого мерзавца повесили – чтоб его расстреляли – чтоб все черти в аду принялись за этого болвана. —

Мой отец относился к Обадии с большим уважением и терпеть не мог слушать, когда его честили таким образом, – он, сверх того, относился с некоторым уважением к самому себе – и тоже не выносил, когда с ним обращались оскорбительно.

Обрежь себе доктор Слоп что-нибудь другое, только не большой палец – отец оставил бы это без внимания – восторжествовало бы его благоразумие; но при создавшемся положении он решил взять реванш.

– Малые проклятия, доктор Слоп, при больших неудачах,– сказал отец (выразив сперва доктору соболезнование по случаю постигшего его несчастья),– лишь пустая трата наших сил и душевного здоровья.– Я с вами согласен,– отвечал доктор Слоп.– — Это все равно что стрелять бекасинником по бастиону,– заметил дядя Тоби (перестав насвистывать).– Такие проклятия,– продолжал отец,– только волнуют нашу кровь – не принося нам никакого облегчения; – что касается меня, то я редко бранюсь или проклинаю – я считаю, что это дурно,– но если уж ненароком это со мной случается, я обыкновенно настолько сохраняю присутствие духа (– Правильно,– сказал дядя Тоби), что заставляю брань служить моим целям – то есть я бранюсь, пока не почувствую облегчения. Впрочем, человек мудрый и справедливый всегда будет пытаться соразмерять количество желчи, которой он дает таким образом выход, не только со степенью своего возбуждения – но также с величиной и злонамеренностью оскорбления, на которое желчь его должна вылиться.– Только преднамеренные обиды оскорбительны,– – заметил дядя Тоби. – По этой причине, – продолжал отец с истинно сервантесовской важностью, – я исполнен величайшего уважения к одному джентльмену, который, не полагаясь на свою умеренность в этом деле, сел и сочинил (на досуге, конечно) формулы проклятий, подходящих для любого случая, с каким мог он встретиться, начиная от самых пустых и до тягчайших из оскорблений, – формулы эти были им тщательно взвешены, и он мог на них положиться, почему и держал всегда под рукой на камине, готовыми к употреблению. – Я никогда не предполагал, – проговорил доктор Слоп, – чтобы подобная вещь могла кому-нибудь прийти в голову, – а еще менее, чтобы она была кем-нибудь осуществлена. – Извините, пожалуйста, – отвечал отец: – еще сегодня утром я читал одно из таких произведений брату Тоби, когда он разливал чай, – правда, я им не воспользовался – оно лежит вон там на полке над моей головой; – но если память мне не изменяет, вещь эта слишком сильная для пореза пальца. – Вовсе нет, – сказал доктор Слоп, – черт бы побрал этого бездельника. – В таком случае, – отвечал отец, – документ весь к вашим услугам, доктор Слоп, – при условии, что вы его прочитаете вслух. – — С этими словами он поднялся и достал формулу отлучения римской церкви (отцу моему, любителю коллекционировать курьезы, удалось достать копию с нее из церковной книги Рочестерского собора), написанную епископом Эрнульфом. – С выражением крайней серьезности во взгляде и в голосе, способным умилить самого Эрнульфа, – он вручил ее доктору Слопу. – Доктор Слоп обмотал свой палец уголком носового платка и с перекошенным лицом, но ни о чем не подозревая, прочитал вслух следующее – дядя Тоби тем временем изо всей силы насвистывал Лиллибуллиро.

Textus de Ecclesia Roffensi, per Ernulfum Episсopum