Не сделал я и двух с половиной лье, как мужчина с ружьем начал осматривать его замок.
Целых три раза я ужасно замешкивался, отставая каждый раз по крайней мере на полмили. Один раз по случаю глубокомысленного разговора с мастером, изготовлявшим барабаны для ярмарок в Бокере и Тарасконе, – механики его я так и не постиг. – Другой раз я, собственно, даже не задержался – ибо, встретив двух францисканцев, больше меня дороживших временем и неспособных сразу разобрать, что мне, собственно, надо, – я повернул назад и поехал вместе с ними. —
В третий раз меня задержала торговая операция с одной кумушкой, продавшей мне корзинку прованских фиг за четыре су. Сделка была бы заключена тотчас же, если бы ее не осложнило в последнюю минуту одно щекотливое обстоятельство. Когда за фиги было уже заплачено, то обнаружилось, что на дне корзины лежат две дюжины яиц, покрытых виноградными листьями. – Так как у меня не было намерения покупать яйца, то я на них и не притязал; что же касается до занятого ими в корзине места – то это не имело значения. Я получил достаточно фиг за мои деньги. —
– Но я имел намерение завладеть корзинкой, а кумушка имела намерение удержать ее, ибо без корзинки она не знала, что делать с яйцами. – Впрочем, и я, не располагая корзинкой, не знал, что делать с фигами, которые уже перезрели и большею частью потрескались. На этой почве между нами произошел коротенький спор, закончившийся рядом соображений о том, что нам обоим делать. – —
– Как мы распорядились нашими яйцами и фигами, ни вам, ни самому черту, если бы его тут не было (а я твердо уверен, что он при этом был), ввек не составить сколько-нибудь правдоподобной догадки. Все это вы прочитаете – — не в нынешнем году, потому что я спешу перейти к истории любовных похождений дяди Тоби, – все это вы прочитаете в сборнике историй, выросших из моего путешествия по Лангедокской равнине и названных мною по этой причине моими
Насколько перо мое утомилось, подобно перьям других путешественников, в этих странствиях по столь однообразной дороге, пусть судят сами читатели, – а только впечатления от них, все разом затрепетавшие в эту минуту, говорят мне, что они составляют самую плодотворную и деятельную эпоху в моей жизни. В самом деле, так как я не уговаривался относительно времени с моим вооруженным спутником – то, останавливаясь и заговаривая с каждым встречным, если он не скакал во всю прыть, – догоняя всякого, кто ехал впереди, – поджидая тех, кто был позади, – окликая прохожих на перекрестках, – останавливая всякого рода нищих, странников, скрипачей, монахов, – расхваливая ножки каждой женщины, сидевшей на тутовом дереве, и вовлекая ее в разговор с помощью щепотки табаку, – словом, хватаясь за каждую рукоятку, все равно какой величины и формы, которую случай предлагал мне во время этого путешествия, – я превратил свою равнину в город – я всегда находился в обществе, и притом обществе разнообразном; а так как мул мой был столько же общителен, как и я, и всегда находил, что сказать каждому встречному животному, – то я глубоко убежден, что, расхаживай мы целый месяц взад и вперед по Пэлл-Мэлл или Сент-Джеймс-стрит, мы бы не встретили столько приключений – и нам не представилось бы столько случаев наблюдать человеческую природу.
О, здесь царит та живая непринужденность, что мигом расправляет все складки на одежде лангедокцев! – Что бы под ней ни таили люди, а все у них удивительно смахивает на невинную простоту той золотой поры, которую воспевают поэты. – Мне хочется создать себе иллюзию и поверить, что это так.
Это случилось по дороге из Нима в Люнель, где лучшее во всей Франции мускатное вино, которое, к слову сказать, принадлежит почтенным каноникам Монпелье, – и срам тому, кто, напившись за их столом, отказывает им в капле вина.
– Солнце закатилось – работа кончилась; деревенские красавицы заплели наново свои косы, а парни готовились к танцу. – Мой мул остановился как вкопанный. – Это флейта и тамбурин, – сказал я. – — Я до смерти перепугался, – сказал он. – — Они собираются повеселиться, – сказал я, пришпоривая его. – Клянусь святым Богаром и всеми святыми, оставшимися за дверями чистилища, – сказал он (принимая то же решение, что и мулы аббатисы Андуйетской), – я не сделаю и шагу дальше. – — Превосходно, сэр, – сказал я, – я поставил себе за правило не вступать в спор ни с кем из вашей породы. – С этими словами я соскочил с него и – швырнув один сапог в канаву направо, другой – в канаву налево, – Пойду потанцевать, – сказал я, – а ты стой здесь.
Одна загорелая дочь Труда отделилась от группы и пошла мне навстречу, когда я приблизился; ее темно-каштановые волосы, почти совсем черные, были скреплены узлом, кроме одной непослушной пряди.
– Нам не хватает кавалера, – сказала она, – протягивая вперед руки и как бы предлагая их взять. – Кавалер у вас будет, – сказал я, – беря протянутые руки.
Ах, Нанетта, если бы тебя разодеть, как герцогиню!
– Но эта проклятая прореха на твоей юбке!
Нанетта о ней не беспокоилась.
– У нас ничего бы не вышло без вас, – сказала она, – выпуская с врожденной учтивостью одну мою руку и ведя меня за другую.
Хромой подросток, которого Аполлон наградил свирелью и который по собственному почину прибавил к ней тамбурин, присев на пригорок, сыграл мелодичную прелюдию. —
– Подвяжите мне поскорее этот локон, – сказала Нанетта, сунув мне в руку шнурочек. – Я сразу позабыл, что я иностранец. – Узел распустился, вся коса упала. – Мы точно семь лет были знакомы.
Подросток ударил в тамбурин – потом заиграл на свирели, и мы пустились в пляс – «черт бы побрал эту прореху!»
Сестра подростка, с неба похитившая свой голос, запела, чередуясь с братом, – то была гасконская хороводная песня:
Viva la joia!
Fidon la tristessa![169]
Девушки подхватили в унисон, а парни октавой ниже. – —
Я дал бы крону за то, чтобы она была зашита, – Нанетта не дала бы и одного су. – Viva la joia! – было на губах у нее. – Viva la joia! – было в ее глазах. Искра дружелюбия мгновенно пересекла разделявшее нас пространство. – Какой она казалась милой! – Зачем я не могу жить и кончить дни свои таким образом? О праведный податель наших радостей и горестей, – воскликнул я, – почему нельзя здесь расположиться в лоне Довольства – танцевать, петь, творить молитвы и подняться на небеса с этой темноволосой девушкой? – Капризно склонив голову к плечу, она задорно плясала. – Настала пора плясать, – сказал я; и вот, меняя все время дам и музыку, я проплясал от Люнеля до Монпелье, – а оттуда до Безье и Песна. – Я проплясал через Нарбонну, Каркасон и Кастельнодари, пока не домчался до павильона Пердрильо, где, достав разлинованную бумагу, чтобы без всяких отступлений и вводных предложений перейти прямо к любовным похождениям дяди Тоби, —
я начал так – —
Конец седьмого тома