О, есть сладостная пора в жизни человека, когда (оттого, что мозг еще нежен, волокнист и больше похож на кашицу, нежели на что-нибудь другое) – полагается читать историю двух страстных любовников, разлученных жестокими родителями и еще более жестокой судьбой —

Он – Амандус

Она – Аманда —

оба не ведающие, кто в какую сторону пошел.

Он – на восток

Она – на запад.

Амандус взят в плен турками и отвезен ко двору марокканского императора, где влюбившаяся в него марокканская принцесса томит его двадцать лет в тюрьме за любовь к Аманде. —

Она – (Аманда) все это время странствует босая, с распущенными косами по горам и утесам, разыскивая Амандуса. – Амандус! Амандус! – оглашает она холмы и долины его именем – —

Амандус! Амандус!

присаживаясь (несчастная!) у ворот каждого города и местечка. – Не встречал ли кто Амандуса? – не входил ли сюда мой Амандус? – пока наконец, – после долгих, долгих, долгих скитаний по свету – однажды ночью неожиданный случай не приводит обоих в одно и то же время – хотя и разными дорогами – к воротам Лиона, их родного города. Громко воскликнув хорошо знакомыми друг другу голосами:

они бросаются друг к другу в объятия, и оба падают мертвыми от радости. —

Есть прелестная пора в жизни каждого чуткого смертного, когда такая история дает больше пищи мозгу, нежели все обломки, остатки и объедки античности, какими только могут угостить его путешественники.

– — Это все, что застряло в правой части решета собственного моего мозга из описаний Лиона, которые пропустили через него Спон и другие; кроме того, я нашел в чьих-то «Путевых заметках», – а в чьих именно, Бог ведает, – что в память верности Амандуса и Аманды была сооружена за городскими воротами гробница, у которой до сего времени любовники призывают их в свидетели своих клятв, – и стоило мне когда-нибудь попасть в затруднение такого рода, как эта гробница любовников так или иначе приходила мне на ум – — больше скажу, она забрала надо мной такую власть, что я почти не мог думать или говорить о Лионе, иногда даже просто видеть лионский камзол, без того, чтобы этот памятник старины не вставал в моем воображении; и я часто говорил со свойственной мне необдуманностью – а также, боюсь, некоторой непочтительностью: – Я считаю это святилище (несмотря на всю его заброшенность) столь же драгоценным, как Кааба в Мекке, и так мало уступающим (разве только по богатству) самой Санта Каса, что рано или поздно совершу паломничество (хотя бы у меня не было другого дела в Лионе) с единственной целью его посетить.

Таким образом, хотя памятник этот стоял на последнем месте в моем списке лионских videnda[159], – он не был, как вы видите, самым незначительным; сделав поэтому десятка два более широких, чем обыкновенно, шагов по комнате, в то время как на меня нахлынули эти мысли, я спокойно направился было в la basse cour[160] с намерением выйти на улицу; не зная наверно, вернусь ли я в гостиницу, я потребовал счет, заплатил сколько полагалось – дал сверх того служанке десять су – и уже выслушивал последние любезные слова мосье ле Блана, желавшего мне приятного путешествия по Роне, – как был остановлен в воротах…