Я сказал читателю-христианину – говорю: христианину – — в надежде, что он христианин, – если же нет, мне очень жаль – я прошу его только спокойно поразмыслить и не валить всю вину на эту книгу. —

Я сказал ему, сэр, – ведь, говоря начистоту, когда человек рассказывает какую-нибудь историю таким необычным образом, как это делаю я, ему постоянно приходится двигаться то вперед, то назад, чтобы держать всё слаженным в голове читателя, – и если я не буду теперь в отношении моего собственного рассказа вести себя осмотрительнее, чем раньше, – теперь, когда мною изложено столько расплывчатых и двусмысленных тем с многочисленными перерывами и пробелами в них, – и когда так мало проку от звездочек, которые я тем не менее проставляю в некоторых самых темных местах, зная, как легко люди сбиваются с пути даже при ярком свете полуденного солнца – ну вот, вы видите, что теперь и сам я сбился. – —

Но в этом виноват мой отец; и если когда-нибудь будет анатомирован мой мозг, вы без очков разглядите, что отец оставил там толстую неровную нитку вроде той, какую можно иногда видеть на бракованном куске батиста: она тянется во всю длину куска, и так неровно, что вы не в состоянии выкроить из него даже ** (здесь я снова поставлю пару звездочек) – или ленточку, или напальник без того, чтобы она не показалась или не чувствовалась. —

Quanto id diligentius in liberis procreandis cavendum[136], говорит Кардан. Сообразив все это и приняв во внимание, что, как вы видите, для меня физически невозможно возвращение к исходному пункту – —

Я начинаю главу сызнова.