Когда белый медведь отплясал взад и вперед с полдюжины страниц, отец закрыл книгу всерьез – и с торжествующим видом снова вручил ее Триму, подав знак отнести ее на прежнее место.

– Тристрам, – сказал он, – проспрягает у меня таким же манером, взад и вперед, все глаголы, какие есть в словаре; – всякий глагол, вы видите, Йорик, обращается этим способом в положение и предположение, всякое положение и предположение являются источником целого ряда предложений – и всякое предложение имеет свои следствия и заключения, каждое из которых, в свою очередь, выводит ум на новые пути изысканий и сомнений. – Невероятная у этого механизма, – прибавил отец, – сила разворачивать голову ребенка. – Вполне достаточная, брат Шенди, – воскликнул дядя Тоби, – чтобы разнести ее на тысячу кусков.

– Я полагаю,– сказал с улыбкой Йорик,– что именно благодаря такому методу – (пусть логики говорят что угодно, но это нельзя удовлетворительно объяснить одним лишь применением десяти предикаментов)– знаменитый Винченцо Квирино, наряду со многими другими изумительными достижениями своего детского возраста, о которых так обстоятельно поведал миру кардинал Бембо, способен был расклеить в общественных школах Рима, всего восьми лет от роду, не менее четырех тысяч пятисот шестидесяти различных тезисов по самым туманным вопросам самого туманного богословия – (а также защитить их и отстоять, посрамив и приведя к молчанию своих противников).– Ну что это,– воскликнул отец,– по сравнению с подвигами Альфонса Тостадо, который, говорят, чуть ли не на руках у своей кормилицы постиг все науки и свободные искусства, не быв обучен ни одному из них.– А что сказать нам о великом Пейрескии?– Это тот самый,– воскликнул дядя Тоби,– о котором я однажды говорил вам, брат Шенди,– тот, что прошел пешком пятьсот миль, считая от Парижа до Шевенинга и от Шевенинга до Парижа, только для того, чтобы увидеть парусную повозку Стевина.– Истинно великий был человек,– заключил дядя Тоби (подразумевая Стевина).– Да, – истинно великий, брат Тоби,– сказал отец (подразумевая Пейреския), он так быстро умножил свои мысли и приобрел такое потрясающее количество познаний, что, если верить одному анекдоту о нем, который мы не можем отвергнуть, не поколебав свидетельства всех анекдотов вообще,– его отец уже в семилетнем возрасте поручил всецело его заботам воспитание своего младшего сына, мальчика пяти лет,– вместе с единоличным ведением всех его собственных дел.– А скажите, этот отец был таким же умницей, как и его сын?– спросил дядя Тоби.– Я склонен думать, что нет,– сказал Йорик.– Но что все это,– продолжал отец – (в каком-то восторженном порыве),– что все это по сравнению с поразительными вещами, исполненными в детском возрасте Гроцием, Скиоппием, Гейнзием, Полицианом, Паскалем, Иосифом Скалигером, Фердинандом Кордовским и другими.– Одни из них превзошли свои субстанциональные формы уже в девятилетнем возрасте, и даже раньше, и продолжали вести рассуждения без них,– другие покончили в семь лет со своими классиками – и писали трагедии в восемь; – Фердинанд Кордовский в девять лет был таким мудрецом,– что считался одержимым диаволом; – он представил в Венеции столько доказательств своих обширных познаний и способностей, что монахи вообразили его не более и не менее как антихристом.– Иные овладели в десять лет четырнадцатью языками,– в одиннадцать кончили курс риторики, поэзии, логики и этики,– в двенадцать выпустили в свет свои комментарии к Сервию и Mapциану Капелле,– а в тринадцать получили степень докторов философии, права и богословия.– Но вы забываете великого Липсия,– сказал Йорик,– сочинившего одну вещь в самый день своего рождения[118]. – Ее бы надо было уничтожить, – сказал дядя Тоби, не прибавив больше ни слова.