– Если только жена моя не запротестует, – брат Тоби, Трисмегиста оденут и принесут к нам, пока мы здесь завтракаем.

– Обадия, ступай, скажи Сузанне, чтобы она пришла сюда.

– Только сию минуту, – отвечал Обадия, – она взбежала по лестнице с плачем и рыданием, ломая руки, словно над ней стряслось большое несчастие. —

– Ну и месяц нам предстоит, – сказал отец, отворачиваясь от Обадии и задумчиво глядя некоторое время в лицо дяде Тоби, – чертовский нам предстоит месяц, брат Тоби, – сказал отец, подбоченясь и качая головой: – огонь, вода, женщины, ветер, – братец Тоби! – Видно, какое-то несчастье, – проговорил дядя Тоби. – Подлинное несчастье, – воскликнул отец, – столько враждующих между собой стихий сорвалось с цепи и учиняет свистопляску в каждом уголке нашего дома. – Мало пользы, брат Тоби, семейному спокойствию от нашего с вами самообладания, от того, что мы сидим здесь молча и неподвижно, – между тем как такая буря бушует над нашей головой.

– В чем дело, Сузанна? – Окрестили дитя Тристрамом – и с госпожой моей только что была по этому случаю истерика. – Нет! – я тут не виновата, – оправдывалась Сузанна, – я ему сказала: Тристрам-гист.

– Пейте чай один, братец Тоби, – сказал отец, снимая с крючка шляпу, – но насколько звуки его голоса, насколько все его движения не похожи были на то, что воображает рядовой читатель!

Ибо он произнес эти слова самым мелодичным тоном – и снял шляпу самым грациозным движением тела и руки, какие когда-либо приводила в гармонию и согласовала между собой глубокая скорбь.

– Ступай на мою лужайку и позови мне капрала Трима, – сказал дядя Тоби Обадии, как только отец покинул комнату.