Сими твердила мантру: «Еще три ночи, и я верну себе свою квартиру. Еще десять ночей, и я буду с Мартином в Вермонте. Я справлюсь».

Мама Тосан, кажется, на этот раз прокачала уровень. Потому что чистая квартира Сими превратилась в помойку. Каждый вечер на полу появлялось еще больше мусора, о который можно споткнуться. Зачем, ради всего святого, они купили два ковра из овечьей шерсти, если живут в одной из самых жарких стран мира? А еще огромную плетеную корзинку для пикника с безвкусной посудой бело-голубой расцветки?

— Мама Тэ, ты ведь живешь в Сурулере, а не Хампстеде, — сказала ей Сими, стараясь хранить спокойствие.

— Гм, мы можем устроить пикник во время харматана[130], когда холодно, — ответила мачеха. — Я видела по телевизору, в «Аббатстве Даунтон», так очаровательно!

Холодно? Повезет, если температура в Лагосе опустится ниже плюс двадцати градусов! И вообще, это невозможно — сидеть на улице, пока тебя заживо пожирают комары.

— Мило, — сказала Сими.

Пока папа с мачехой торчали у нее в квартире, офис, казалось бы, должен был стать для нее убежищем. Не тут-то было! Линейка Читриты не удалась. Официального отказа еще не получили, но Сими уже чувствовала каждой клеточкой: грядет очередной провал. Как в Шанхае.

— Извините, вы не подходите, — сказал ей консультант. Сими этого и ожидала, но отказ все равно ранил. Она ничего не сказала Изобель: от постоянной лести и похвалы подруги становилось только хуже, если это вообще возможно.

Сими всегда злилась, когда у нее жил папа, а без Мартина все полетело к черту. Сегодня на работе у нее случилась паническая атака — уже вторая после приезда отца. Руки и колени затряслись, сердце бешено стучало. Она пыталась держаться, пока не дошла до туалета, где закрылась и стала жадно глотать воздух. Сими знала, что нужно делать: вспоминать свои достижения, отделять чувства от фактов, любить себя, делиться чувствами. Но у нее не было достижений. Она казалась себе неудачницей, потому что она и есть неудачница! Что же до «делиться чувствами» — она поговорит с Мартином, как только приедет в Вермонт.

Вечером, вернувшись домой, Сими скрестила пальцы и повернула ключ в замке. Папа и мама Тэ, наверное, у Олу — присматривают за чудесными (на самом деле отвратительными) близнецами. Слава богу! Да, вот еще: постоянное обращение к Господу оказалось заразно. Сегодня Сими сказала это на работе. Гэвин обеспокоенно на нее посмотрел.

В квартире было темно и тихо, и Сими осторожно вошла. Она включила свет в гостиной. Стало почище. Конечно, не как обычно бывает после прихода Эсси, но винить ее нельзя — сложно убрать столько мусора. На кофейном столике валялось какое-то барахло. Две Библии (папы и мачехи), толстая стопка чумазых найр, перевязанная резинкой (в пересчете на доллары — меньше пяти), четыре ручки с пожеванными колпачками, три блокнота, два каталога «Аргос»[131] (у отца с женой явная проблема с совместным использованием вещей), упаковка мультивитаминов, тонометр (папа — ипохондрик, он проверяет давление дважды в день), две пары очков для чтения.

Поверх этой горы мусора была записка от Эсси:

«Здравствуйте, Сими! Я сделала все, что смогла, но мне не хватило времени. Мне пришлось выполнять поручения вашего папы. Пожалуйста, в следующий раз договоритесь. Оставила квитанцию на столе. С уважением, Эсси».

Какого черта! Она же сказала отцу, что работа Эсси — убирать в доме, а не готовить, заваривать чай, стирать одежду, выполнять проклятые поручения или давать им денег в долг! Как унизительно! Они относятся к ее дому будто к гостинице, это ужасно! Но то, что родня обращается с Эсси как с собственной домработницей, — вообще ни в какие ворота!

Сими прошла на кухню, взяв с собой суши. Возле раковины — три кастрюли, они отмокали. Рядом — еще одна записка от Эсси.

«Сими, кастрюли должны постоять с водой несколько часов. Дно пригорело. Я не стала соскребать нагар — они же дорогие».

Черные куски плавали на поверхности коричневой, вонючей и пенистой жижи. Сими стало дурно. Она натянула резиновые перчатки и принялась тереть. Вряд ли ее прекрасные, почти не использованные кастрюли от «Ле Крезе» когда-нибудь отмоются.

Было бы еще ничего, прояви родня хоть капельку благодарности. Но это ведь не так! Папа начал обижаться с того самого момента, как приехал. Все-то ему не по душе! Сими наказали встретить их в аэропорту, взять отгул и отвезти их куда нужно, заполнить шкафы необходимой едой. Сими объяснила, что на работе сейчас завал, и подчеркнула, что ее даже не предупредили о приезде. Отец нахмурился, стал сравнивать ее (в плохом смысле) с братом: «Слава богу, Олу уважает своего отца! Он взял оплачиваемый отпуск сразу же, как я сказал, что приеду».

А где благодарность Богу за Сими, которая оплатила такси из аэропорта, разместила их у себя в квартире, все выходные была на побегушках, хотя вымоталась из-за смены часового пояса.

— Ты должна отпроситься с работы в среду и отвезти нас в музей мадам Тюссо. Побудешь немного с близнецами. Олу почти не видится с тобой. Он сказал, что племянники считают тебя незнакомой тетей, Симисола! Нехорошо это, о!

— У меня важные встречи в среду, — объяснила Сими. — Можем сходить туда в пятницу?

Но нет, пятница не подходит! Олу нужно, чтобы они повозились с детьми, пока он со своей уставшей, замученной женой отобедает в ресторане.

С интересами Сими можно было не считаться! Ни к чему с ней считаться. Что бы она ни делала — все недостаточно хорошо. Это не в новинку для нее. Сими знала это всю свою жизнь. Так почему она все еще злится?

Сими направилась в спальню, закрыв по пути дверь в комнату для гостей, — но перед этим успела заметить, какой там царит бардак. Два больших распахнутых чемодана на полу, из которых вываливаются одежда и обувь. В чем проблема, почему нельзя пользоваться шкафом?

Сими переоделась в спортивную форму. Тренировка. Душ. Суши. Медитация. Сон.

«Еще три ночи, и я верну себе свою квартиру. Еще десять ночей, и я буду с Мартином».

Сими только вернулась домой с пробежки, как отец и мама Тэ с отвратительными близнецами в придачу ворвались к ней в комнату. И хватило же наглости зайти, когда она была полуголая!

— Ага! Посмотри, который час, а ты все еще бездельничаешь? Абег[132], вставай уже! — сказал папа. — Дети проголодались!

Сими вернулась в ванную комнату.

— Что они здесь делают!

— У Олу дела. Когда окажешься на его месте, поймешь. Ша[133], довольно время впустую тратить! Ты уже не наивная девчушка, тебе почти сорок!

— Откуда у тебя эта голова, гм? — Мама Тэ подняла голову из Ифе. — Прекрасно подходить, о! А где моя?

Сими захлопнула дверь в ванную и беззвучно закричала.

Она быстро приняла душ и отвела отпрысков брата в Макдоналдс. Разрешила им взять что угодно, в итоге детки заказали наггетсы, которые потом утопили в противном соусе, «Макфлури» и кока-колу — с сахаром, конечно. Если Олу беспокоился о том, что едят его дети, ему следовало заранее их накормить.

Сими взглянула на часы. Два. Встреча с Ронке в шесть — она принесет платья от Пейшенс. Они будут наряжаться на вечеринку. Сими достала телефон и написала:

«Ронкс, выручай! Я сижу с близнецами. Спаси меня! Ради их же блага! Пожалуйста, приди пораньше. ПРЯМО СЕЙЧАС! С.».

Когда они вернулись домой, папа храпел на диване, а мама Тэ резала лук, стуча японским ножом Мартина прямо по белой столешнице из каррарского мрамора. Сими едва сдержала крик. Она схватила зеленую разделочную доску и бросила ее на стол.

— Режь на этом, пожалуйста. Я не хочу, чтобы на мраморе появились царапины.

В Нигерии есть разделочные доски, просто мама Тэ иногда ведет себя так, словно всю жизнь прожила в саванне.

Мачеха не обратила на доску никакого внимания.

— Наконец-то ты вернулась! Где у тебя консервированные помидоры?

— А ты их купила?

— У всех нормальных людей они есть.

— У меня нет. Я не готовлю.

— Женщина должна уметь готовить, иначе она не удержит своего мужа! Гм, сходи в магазин. Я напишу список. И детей захвати, у меня на них сейчас нет времени.

— Но я же только вернулась…

— Твой папочка голоден. Ты же не хочешь, чтоб он умирал от голода?

Когда Сими вернулась домой во второй раз, в квартире стоял запах гари (мама Тэ верила, что подгоревшая еда помогает избавиться от микробов), а папа не спал. Но забрезжил луч надежды — Ронке написала, что она уже в пути.

Сими усадила детей перед телевизором и упала в кресло напротив дивана, где лежал отец.

— Весело провел время у Олу? Дети хорошо себя вели?

— Они дикие. Никакой дисциплины. Им бы съездить в Нигерию да манерам поучиться. — Он достал блокнот и важно заявил: — Симисола, мне нужно с тобой поговорить. Олу собирается получить степень магистра управления, чтобы двигаться вверх по карьерной лестнице. Он же ученый, у него не должно возникнуть проблем. И мы все обрадуемся, когда он сможет приписать к своему имени «магистр управления» рядом с «бакалавр права с отличием».

— Впервые об этом слышу, — осторожно сказала Сими. Она бы обрадовалась, если бы Олу удержался на своей должности и слез с ее шеи.

— Он хотел обсудить это в первую очередь со мной. Конечно, я счастлив — и я во всем благословляю его!

— Ну и молодец! — хмыкнула Сими и встала. — Я хочу сделать кофе, будешь?

— Я не пью кофе в такое время. Но ты подожди, я еще разговариваю с тобой. — Папа жестом велел ей сесть. — Олу нужна наша поддержка. Он не хочет пользоваться преимуществом, поэтому будет заниматься неполный день. Только так он сможет продолжать работать.

— Как благородно! — сказала Сими, понимая, к чему все это ведет.

— Обменный курс не совсем хороший. Фунт — почти три сотни найр. Можешь себе это представить? Помню, в тысяча девятьсот восемьдесят шестом было двадцать найр за фунт. Ты даже не представляешь, как нам тяжело…

— Да, всем тяжело. — Сими думала: может, он все-таки не попросит… Хоть в этот раз не попросит…

— В семье все должны помогать друг другу. У Мартина все хорошо, так что тебе не о чем беспокоиться. Это будет вложением. Как только Олу встанет на ноги, он все вернет. С процентами.

— Я уже плачу за сад близнецов, пап. Восемьсот фунтов в месяц. Я не могу давать больше.

— Магистр управления обойдется в двенадцать тысяч. Я продам акции и соберу две тысячи. Я хочу, чтобы вы с Мартином добавили десять тысяч. Бог воздаст вам втрое больше.

Папа вытащил блокнот, взял одну из ручек с погрызенными колпачками и стал листать страницы, пока не отыскал нужную.

Внутри у Сими все сжалось. Она выросла, наблюдая, как он вычеркивает что-то из своего повседневного списка дел.

— Пап, я не могу. У нас нет таких денег.

— Поговори с Мартином. Он мужчина. Он лучше поймет. Скажи ему, чтобы позвонил мне, — пренебрежительно отмахнулся отец.

— Я хочу кофе, — пробормотала Сими, уходя.

— Плохо пить кофе после полудня, — бросил ей вслед папа.

Сими позвонила Мартину по фейстайму в ванной комнате, где включила воду на всю, чтобы ее не было слышно.

Мартин только смеялся.

— Потряси волшебное денежное дерево!

— Ничего смешного. Я для них — банкомат! А я бы хотела взять перерыв от работы и пойти на курсы литературного творчества! Интересно, а мне бы он их оплатил?

— Литературное творчество? Ты ничего про это не говорила.

— Да нет. Я лучше себе ногу отрублю, чем вернусь к учебе. Но как он вообще может просить десять кусков!

— Не паникуй. На следующей неделе у Олу появится какой-нибудь новый безрассудный план. Он что-нибудь придумает.

Раздался звонок в дверь.

— Мне нужно идти. Ронке пришла.

— Давай, не грусти! Повеселись там.

Сими убежала открывать дверь.

— Ронкс! Спаси меня, а то я убью кого-нибудь…

— Привет, птенчик! — сказала Ронке. — Я принесла чин-чин[134].

Сими обняла подругу, но та не смогла обнять в ответ — в руках у нее были пакеты.

— А разве стоматолог может рекомендовать жаренную во фритюре выпечку, которую не разгрызешь?

— Так это хорошо для моего дела! — ухмыльнулась Ронке. — Сломанные зубы помогают мне выплачивать ипотеку.

Сими изумлялась тому, как быстро подруга превращалась в нигерийку, — она говорила так, как будто никогда не уезжала из Лагоса. Сими приложила много усилий, совершенствуя английский, и никогда не переставала над ним трудиться. Она понимала, что этим только злит папу — он говорил ей, чтобы она перестала коверкать грамматику, говорил, что она выпендривается. У Сими брови поползли наверх, когда Ронке принялась распинаться перед ее родней:

— Здравствуйте, дядушка, с приездом вас, о! Bawoni[135], тотушка? Надеюсь, поездка прошла хорошо. Я сделала тушеные овощи с козлятиной. Я знаю, что дядушка очень любит это блюдо. — Ронке принялась рыться в огромных пакетах, а затем вытащила оттуда две баночки и передала их маме Тэ. — А это для вас, тотушка, мой острый соус. С приездом вас, о! Так рада вас видеть!

— Благослови тебя Бог, милая! А то мы тут уже изголодались, — пожаловалась мама Тэ. — Кухня Сими вообще не приспособлена для готовки. Я привыкла к газовой плите, а не к этой новомодной индукционной ерунде. Ты замечательно выглядишь, как и всегда! Подойди и обними меня.

Затем они начали обсуждать болячки, недостаток бензина, пробки и бандитов. Они разговаривали на йоруба и ломаном английском вперемешку.

Ронке буквально из ниоткуда доставала конфеты и прижимала к себе одичавших близнецов так, словно те были ей очень дороги. Кажется, после этого дети даже стали меньше раздражать. Как подруге это удалось?

Папа спрашивал Ронке о ее работе. Называл ее «моя дорогая». Даже улыбался (впервые с момента приезда). Он хотел узнать все о ее работе, о курсах. Внимательно слушал, нахваливал, говорил, какая она умная, как он ею гордится! Конечно, почему не гордиться — она же зубной врач, а не недоучка. Папе всегда нравилась Ронке. Он не обращал внимания на других подруг Сими, а вот к Ронке с самого начала относился так, будто она его потерянная много лет назад дочь.

Олу приехал за детьми в шесть. Чтобы отправить их восвояси, потребовалось полчаса: сначала надеть куртки, шарфы, шапки, перчатки, затем снять все это, чтобы близнецы сходили в туалет, потом надеть все снова.

Сими незаметно взяла бутылку вина и два бокала, унесла их в спальню (папа не одобрял распитие алкоголя, кроме тех случаев, когда пил сам) и улеглась на кровать.

— Ронкс, это просто ужасно… Они как приехали — так ворчат и ворчат! Дай им волю — в мгновение ока обменяли бы меня на тебя!

— Не говори глупостей, — успокоила ее Ронке. — Они не настолько плохие.

Сими села и открыла вино.

— Я тебе говорила, что застала маму Тэ, когда она рылась в моей ванной комнате? Говорит, искала помаду, но я-то знаю, что она соврала. Она хотела проверить, пью ли я таблетки. Но я не идиотка — спрятала всё еще до их приезда. Ноутбук в шкафу с моющими средствами, туда она точно никогда не заглянет. Контрацептивы в коробке от «Лубутенов». У нее восьмой размер[136], так что мою обувь она не трогает.

— Умно! — восхитилась Ронке. — Не могу представить, чтобы Мартин примерял твои туфли!

— Не надо. Я расскажу ему в Вермонте, — сказала Сими, наполняя бокал. — Так, ну где там наряды?

Сими показывала Пейшенс фотографии Лупиты Нионго[137] на церемонии вручения «Золотого глобуса» — она была в красном платье с накидкой от Ральфа Лорена. И Пейшенс сшила Сими накидку с открытыми плечами до пола. Анкара просто невероятная — достаточно плотная структурная ткань, которая держит форму. Под накидку Сими надела черное, обтягивающее бедра платье без рукавов. Она почувствовала себя супергероиней — накидка дарила чувство, которое не сумели дать ей ни медитации, ни бег.

— Обалденно выглядишь! — сказала Ронке.

— Как и ты, — улыбнулась Сими. Это была правда: у Ронке хорошая фигура. Во всех местах. А баска так подчеркивала формы, что подруга даже стала походить на Джессику Рэббит. — Кайоде тебя просто не отпустит ни на секунду.

— Он не пойдет. Я буду с Рафой, — недолго помолчав, отозвалась Ронке.

— А почему? — Сими не удивилась, просто ей стало интересно, какую отмазку он придумал.

— Это не совсем его. Не любит большие вечеринки, — ответила подруга.

Сими решила не продолжать эту тему. Если Изобель говорила правду, что Кайоде флиртовал с ней на дне рождения Софии, ему действительно лучше не появляться.

— Ладно, пошли. Первая непростая задача — уйти отсюда незаметно, чтобы мама Тэ не сказала: мол, я вырядилась как шлюха.

Как и ожидалось, маме Тэ понравился наряд Ронке.

— Изящный, традиционный и модный костюм — идеальное сочетание!

И, как и ожидалось, наряд Сими ей не понравился вообще.

— Ох-ох! Как неприлично! Ты будто в нижнем белье.

— Не волнуйся, на мне есть штанишки, — сказала Сими. — Ничем сверкать не буду.

Мама Тэ дотронулась до баски Ронке и потерла ее между пальцев, прикидывая стоимость в найрах. Она нахмурила лоб. Сими поняла: переводит в фунты.

— Это не маленькая-маленькая анкара, а настоящее сокровище, — заметила мама Тэ. — Кто устраивает эту вечеринку? У них много-много денег.

— Моя подруга Изобель. Отец ее знает, — отозвалась Сими и крикнула отцу: — Пап, помнишь Изобель? Из Икойи.

— Какую Изобель? — переспросил он.

— Изобель Бабангари. Ты же знаешь — дочь мистера Бабангари.

Папа поднялся.

— Симисола! Ты хочешь совсем меня довести? Я говорил тебе не связываться с ней! — воскликнул он громче, чем обычно, когда хотел повысить голос. — Жди беды! Ты, девчонка, убить меня хочешь, гм? Зачем ты туда идешь? Они опасны! От них слишком много вахала[138]. Симисола, ты должна быть осторожной. Ронке, поговори ты со своей подругой, она меня не слышит!

— Это всего лишь вечеринка, дядушка, — похлопала его по плечу Ронке. — Не беспокойтесь. Мы ведь уже большие девочки.

— Мы женщины. И достаточно взрослые, способны о себе позаботиться. — Сими потрясла реакция папы. Она потрогала свою щеку — горячая. Неужели папа все еще таит обиду? Да что с ним такое? — Ладно, Ронке, пойдем.

— Стойте! — закричал папа. — Симисола, я не шучу! Ты достаточно меня помучила! Ронке, скажи уже ей!

— Все в порядке, дядушка, — успокоила его Ронке. — Не изводите себя.

— Вам нужно быть осторожными. Особенно тебе, Ронке! Никогда не переходите дорогу Бабангари, у них вся семейка гнилая, — расстроился папа, покачал головой и сел. Он выглядел таким старым и разбитым. — Они вас изведут. Вот что я усвоил на горьком опыте… Будьте осторожны, абег.

Сими была в шоке. А затем разозлилась: отец обращался с ней как с пятилеткой. И еще Ронке взялась ему потакать!

— Мы уходим, — заявила она и утащила подругу за собой.

Сими возмущалась, пока они шли к лифту.

— Мне тридцать пять! Он мне ни пенни не дал за пятнадцать лет, а теперь пытается указывать, с кем дружить? И ты еще — зачем ведешь себя как маленькая?

— Прости, я хотела его успокоить. Как услышал об Изобель, его будто какая-то муха укусила, — посетовала Ронке. — И Кайоде тоже. Он на дух ее не пере-носит.

Сими так и подмывало рассказать подруге все. Сначала она хотела смолчать, но потом все же не удержалась от укола:

— Она ему нравилась, раз он ходил с ней на свидания. — Сими посмотрела на Ронке, но та молчала. Она продолжила: — А папа просто злится. Когда отец Изобель его уволил, бизнес отца развалился. Ему нужно было кого-то винить — ведь не себя же! Хватает и того, что он дуется на мистера Бабангари, но Изобель-то при чем тут? Ей было одиннадцать! Какое она имеет к этому отношение?

— Не знаю, — ответила Ронке. — Но твой папа думает, что от нее одни неприятности.

Сими закатила глаза. И ей было все равно, заметила это Ронке или нет.