Ронке сбросила обувь и опустила стоматологическое кресло в горизонтальное положение.

Рафа взгромоздился на ее стул и повернулся к ней.

— Итак, что за проблема вас тревожит, мисс Тинубу?

Ронке закрыла глаза и попыталась решить, с чего начать. Она выждала неделю, прежде чем сказать Кайоде о вечеринке Изобель. Было понятно, что Изобель ему не нравится (что, вообще-то, хорошо), но даже представить не могла такую бурную реакцию.

Они валялись в кровати и читали воскресную газету, когда Ронке заговорила об этом. Они отдыхали, и настроение было чудесное. Она думала, момент подходящий. Но Кайоде взбесился, вскочил на ноги, забегал по комнате и обвинил Ронке, будто она никогда его не слушает; заявил, что не пойдет туда ни при каких обстоятельствах, настаивал, чтобы и она туда не ходила. Ронке попыталась объяснить, мол, он ведет себя как маленький, ведь Изобель — давняя подруга Сими, но Кайоде не хотел слушать.

— Да брось, Ронке, — сказал Рафа. — Все не так уж плохо.

Ронке открыла глаза.

— Он не пойдет. — Она драматично вздохнула. — А я так хотела, чтобы Изобель увидела нас вдвоем.

— Кого вообще волнует, что она там себе думает? — спросил Рафа.

— Меня, — ответила Ронке. — Я хожу смотреть на его матчи по регби даже в сильный дождь. А чего ж он не может стиснуть зубы и пойти со мной?

— Почему он не хочет идти? — Рафа стал крутиться на стуле. — Он обычно не пропускает вечеринки.

— Кайоде не выносит Изобель. А еще говорит, что эта вечеринка — напыщенная демонстрация ворованных богатств. И что нет ничего хуже, чем развлекаться с кучкой избалованных сопляков в дизайнерских тряпках. — Ронке пнула стул Рафы. — Он прав. Но мне все равно — я хочу пойти. И хочу, чтоб он пошел со мной.

— О, это моя тема! — Рафа вскочил. — Возьми меня с собой!

Все оставшееся от перерыва время они провели на «Пинтересте», просматривая наряды из анкары. Ронке хотела традиционный образ — чтобы обтягивало грудь и задницу, юбка «русалка» и верх без рукавов.

— Смотри! Освальд Боатенг[124]. Прошлогодняя коллекция «весна — лето»! — Рафа передал Ронке свой телефон. — Как думаешь, швея сможет это сшить?

— Освальд кто? Ты прямо как Сими.

Ронке посмотрела в его телефон: двое симпатичных черных мужчин на подиуме, оба в обтягивающих костюмах из анкары. Было бы здорово, если бы Кайоде все так не усложнял, — ему бы подошел похожий наряд.

— Классно! — Она вернула ему телефон. — Изобель сказала, что ее швея умеет все. Скоро узнаем. Принеси свой любимый костюм — она его может использовать для определения размера.

Ронке потыкала себя в живот.

— Изобель зайдет в четверг, чтобы снять мерки. Думаешь, я успею сбросить килограммов шесть за три дня?

Ронке, как обычно, опаздывала. Она надеялась, что Кайоде не придется торчать под дверью. Но так как на левой руке у нее висел костюм Рафы (в вишневом чехле для одежды), а в правой она держала объемную сумку (шесть банок пива и еда для ужина — курица, мягкий сыр бурсен, прошутто, молодой картофель и зеленая фасоль), она просто не могла написать сообщение любимому.

Кто-то сидел на низкой ограде напротив ее дома с букетом цветов на коленях. Он выглядел как-то не к месту, хотя… нет, глупости — кто угодно мог там сидеть, Ронке и сама так делала. Однажды ей пришлось ждать соседку Лизу, когда она забыла ключи.

Ронке толкнула кованые ворота коленом, мужчина поднялся. Затем он вдруг возник возле нее с вытянутой рукой — желтые розы оказались в миллиметре от носа Ронке. Она инстинктивно улыбнулась, но улыбка быстро погасла, когда стало ясно, кто это. Руки задрожали, Ронке крепче сжала сумку.

— Мистер Оуэн… Что вы здесь делаете? Что вам нужно?

— Мне нужно было тебя увидеть, — сказал он, шагнул ближе и снова сунул ей букет. Жесткая обертка поцарапала Ронке лицо. — Это тебе.

Она отступила, сердце бешено забилось.

— Я не могу их принять… Мне нужно идти.

Ронке снова попыталась толкнуть ворота, но те были закрыты на задвижку.

Мистер Оуэн наклонился ближе.

— Но я купил их для тебя, — взволнованно пробормотал он.

— Как вы узнали, где я живу? — Ронке дрожащими руками открыла задвижку и проскочила внутрь. Попыталась закрыть ворота, но сталкер сумел придержать их свободной рукой.

— Я ходил за тобой. Присматривал.

— Мне нужно идти! Мой жених сейчас придет…

Ронке попятилась к входной двери, но не открыла ее — побоялась, что он ворвется вместе с ней. Ее накрыла паника.

Мистер Оуэн подходил все ближе.

— Я люблю тебя, Ронке.

— Мистер Оуэн, вы запутались! — Голос Ронке дрожал. Даже она слышала в нем нотки страха. Она отчаянно озиралась по сторонам, но на улице никого не было. Ронке попыталась сказать более строго: — Я хочу, чтобы вы ушли прямо сейчас. Пожалуйста, уходите.

— Я зайду с тобой. Дай мне свою сумку, она тяжелая… — Он потянулся к ее покупкам.

Ронке отдернула руку. Но он ее поймал.

Сумка порвалась. Картошка покатилась по земле, пиво упало прямо ей на ногу. От боли у Ронке хлынули слезы.

— Посмотри, что ты наделала! — закричал мистер Оуэн, бросая цветы на землю.

Дальше все произошло как в тумане. Вдруг между ними появился Кайоде — он был выше и шире мистера Оуэна. Ронке засмеялась. Пронзительно и нервно засмеялась.

— Ты кто?! — Мистер Оуэн отошел от входной двери и чуть не споткнулся о картофелину.

— Я ее парень, хренов ты извращенец! Тронешь ее еще раз — руки переломаю! — Кайоде оттолкнул его ладонью, мистер Оуэн все-таки споткнулся и упал. Очки куда-то отлетели, и он поднял руки, закрывая лицо, будто хотел прикрыться от ударов.

Ронке снова рассмеялась, не в силах сдержаться. Маленький белый человек сидел на тротуаре, а большой черный человек над ним нависал. Идеальный момент для приезда полиции.

Раздался визг тормозов — и впрямь подъехала патрульная машина, и оттуда вывалились двое полицейских в форме. Время словно замедлилось.

Полицейский гаркнул на Кайоде:

— Назад, сэр! Успокойтесь! Держите руки на виду, я не хочу доставать наручники.

Женщина — тоже полицейский — присела рядом с мистером Оуэном и начала успокаивать. Она отыскала его очки и помогла снова надеть их. Затем прислонила пострадавшего к стене.

— Вы в порядке, сэр? Вас ранили? Этот человек вас ударил?

Ронке не могла пошевелиться и что-то сказать. Она сжимала костюм Рафы, точно щит, рвано и быстро дышала.

А затем время ускорилось. Из общего входа в дом, драматично размахивая руками, вылетела Лиза, взлохмаченные волосы развевались.

— Это я вас вызвала! — пыталась объяснить она. — Этот человек уже несколько часов тут околачивается, заглядывает на окна Ронке и что-то бормочет себе под нос! Так и знала, что он задумал что-то плохое!

Кайоде оттащили к полицейской машине.

— Назовите свое имя и место жительства, сэр, — спокойно сказал полицейский. — И что вы здесь делали?

— Вы хреновы расисты! Уроды! Что за херня? — громко и сердито завопил Кайоде, шагнув к полицейскому.

— Спокойно, сэр. — Полицейский положил руку Кайоде на грудь и подтолкнул обратно к машине. — Не нужно ругаться.

— Послушай, ты, идиот! — Лиза в одной руке держала картошку, а в другой — пакет с фасолью. — Тебе надо говорить с белым! А черный — ее парень.

Ронке глубоко вздохнула и заставила губы шевелиться.

— Да, это мой парень, — натужно выдавила она. — Успокойся, Кайоде.

Но тот не унимался.

— Я, черт подери, спокоен! — совсем не спокойно воскликнул он.

Вокруг уже столпились люди. Ронке потребовалось полчаса, чтобы дать объяснения. Ее попросили вдобавок написать заявление на сталкера, и она согласилась прийти в участок на следующий день. Мистера Оуэна освободили, но с предупреждением. Все смотрели, как он уходит, спотыкаясь, с потрепанным букетом в руках.

Кайоде все еще злился. Он никак не умолкал — рассказывал стражам порядка о системном расизме, угрожал, что напишет жалобу.

Лиза только подстрекала его.

— Классическая предвзятость! — заявила она. — Я прошла курс на работе. Зачем выяснять обстоятельства, достаточно просто взглянуть — и белый мужчина становится хорошим, а черный плохим. Отвратительно. Я выступлю свидетелем, Кайоде.

— Может, хватит… — тихо попросила Ронке. — Пожалуйста.

— Нет, она права, — сказал Кайоде. — Не будь здесь Лизы, я бы оказался за решеткой. Они бы еще, наверное, и наркотики мне подсунули.

Кайоде обнял Лизу — свою новую лучшую подругу.

Ронке пошла за Кайоде, который аж дымился от злости, вверх по лестнице. Ее карманы были набиты картошкой.

— Почему ты не использовала сигнализацию? — Кайоде бросил куриную грудку на столешницу. — И почему смеялась?

— Не знаю. Нервы сдали, наверное. Прости, — повинилась Ронке. Голова вообще не соображала. Она хотела, чтобы ее обняли, а не устраивали допрос. — Не стоило бить его, ты мог вляпаться в неприятности…

— Да черт подери, я же тебя защищал! А если бы у него был нож? И я не бил его. — Кайоде открыл холодильник. — Не могу поверить, что ты винишь меня.

— Вовсе нет. Но злость не поможет…

— Ты не понимаешь. Ты даже не представляешь, что это такое — черному оказаться в неподходящем месте и в неподходящее время! Во-первых, ты женщина. Во-вторых, у тебя светлая кожа. Это совсем другая ситуация.

— Кайоде, прошу, хватит кричать, это не «Миссисипи в огне»[125]. Я же извинилась. Давай приготовим ужин. — Ронке подошла ближе, чтобы обнять его, но Кайоде отвернулся.

— Хочешь сказать, что они там, в полиции, не расисты? — Он взял пиво и хлопнул дверцей холодильника.

— Я ничего не говорю… Смотри, меня все еще трясет. — Ронке обвила его руками. — Пожалуйста, обними меня.

На этот раз он не оттолкнул ее, но и не обнял.

Ужин получился отвратительным. Сначала курицу недожарили, затем пережарили. Вечер прошел напряженно. Кайоде сначала злился, потом угрюмо молчал. Ронке плакала, а затем просто грустила. На следующий день он проводил ее до работы. Хоть они и держались за руки, Ронке знала, что Кайоде по-прежнему зол.

— Нужно пойти в полицию и написать заявление на этого сталкера, — напомнил он. — Сегодня.

— Знаю. Я схожу.

— Я пойду с тобой. Во сколько ты заканчиваешь?

— Я встречусь с Изобель после работы. Сбегаю в обеденный перерыв, обещаю.

Кайоде остановился, выпустил ее руку и уставился на Ронке.

— За каким хреном ты идешь с ней встречаться?

Ронке потерла глаза. Она собиралась ему сказать, но, правда, не так.

— Она принесет ткань для овамбе, — прошептала Ронке.

— Ты же сказала, что не пойдешь.

— Нет. Ты сказал, что не пойдешь. Рафа составит мне компанию.

— Все, я сдаюсь. Делай что хочешь.

Кайоде развернулся и ушел, не поцеловав ее на прощание.

Вечером Ронке отправилась домой длинным путем — она постоянно осматривалась по сторонам, сжимая в правой руке личную сигнализацию, которую дал ей Кайоде. Хоть на улице никого не было, Ронке взбежала по лестнице и все-таки закрыла дверь на цепочку. Через несколько минут, ровно в семь, раздался звонок. Она выглянула в окно. Большая машина, затемненные стекла, крупный лысый парень придерживает открытую дверь. Да, это Изобель.

Подруга влетела в квартиру непринужденно, как соседка (если, конечно, у вас по соседству живут такие красивые и богатые девушки).

— Будешь вино? — спросила Ронке. — Садись, можешь скинуть подушки с дивана.

— У тебя есть травяной чай? — Слово «травяной» Изобель произнесла с приглушенной «т». Предложение присесть она проигнорировала, решив пройтись по маленькой гостиной и осмотреться.

— Да, есть! — Ронке пошла на кухню. Изобель последовала за ней. — Выбирай. Есть матча, имбирный чай, мятный, яблочный, зеленый.

— Матчу, пожалуйста. Мне у тебя нравится. Можно я еще поброжу? — Изобель уже открывала дверь в спальню. Как хорошо, что Ронке не забыла вытащить скульптуру из шкафа!

— Да, конечно. Много времени тебе не понадобится.

Изобель выглянула из проема двери в кухню.

— Голове нравится у тебя в спальне.

Ронке потянула себя за волосы.

— Я назвала его Оони.

Они расстелили ткань — взрыв фиолетовых и зеленых цветов в четких формах. Круглые металлические украшения сверкали на свету. Это была не просто анкара. Это была ткань от «Влиско» — «Луи Виттон» воскового принта, в два раза дороже, чем любой другой бренд, и в два раза качественнее. Кайоде нес какую-то чушь — почему она должна пропускать такую хорошую вечеринку? Ронке открыла «Пинтерест» и показала Изобель фотографии с понравившимися образами.

— Пейшенс не использует выкройки, она все режет на глаз, — заявила Изобель. — Ей потребуется неделя, так что уже в эти выходные тебе нужно будет с ней встретиться.

Ронке чуть не застонала от облегчения — так боялась, что подруга начнет спрашивать ее мерки. Да у нее бедро толще, чем талия Изобель!

— Я поселила ее в Кеннингтоне. Но это дыра, так что лучше, конечно, если она приедет к тебе.

— Поселила… В смысле?

— Она живет в Лагосе. Ну я привезла ее сюда. Это проще, чем пытаться найти хорошего портного здесь.

— Na wa, o!

Изобель приблизила на фото узкую юбку с рифленой баской и приталенный лиф с открытыми плечами.

— Это тебе подойдет. Будет видно все твои чудесные формы.

Ронке изумилась.

— Ого! Мне тоже это очень понравилось. Только верх немного открытый.

— Ничего подобного! Будь у меня такая грудь, как у тебя, я бы всегда ее демонстрировала окружающим. Не бойся! Кайоде не сможет взгляд от тебя оторвать.

Ронке снова потянула себя за волосы.

— А ты что наденешь?

— Погоди, потом все увидишь, — отмахнулась Изобель. — Не подкинешь Пейшенс идеи насчет наряда Софии? Бу ничего не может придумать. Не знай я ее так хорошо — в жизни бы не сказала, что она наполовину нигерийка.

— Да, конечно. Завтра увижусь с ними. Может, Пейшенс сможет к нам подъехать? Снимет мерки со всех сразу, чтобы не мотаться?

— Все как скажешь! Ей платят, так что она сделает все, что ей поручат. Тогда я закину ткань к Бу по пути домой, — предложила Изобель и подошла к шкафу. Она взяла фотографию родителей Ронке. — Ты ненавидишь его за то, что он вас бросил?

— Что? — Ронке вдруг захотелось вырвать фотографию из рук подруги. Она заклеила ее суперклеем, но рамка все равно была хрупкой. — Отец нас не бросал. Его убили.

Изобель чересчур долго смотрела на фотографию и только потом отдала ее Ронке.

— Понимаю, — кивнула она. — Моя мама тоже меня бросила. Моя mamochka. Покончила с собой, когда мне было двенадцать.

— Мне жаль… Я не знала, — сказала Ронке и поставила фото обратно на полку. Она так и слышала предостерегающие слова Кайоде в голове. Но проигнорировала его и приобняла подругу.

— Я об этом не рассказываю… Стараюсь даже не думать. — Хриплый голос Изобель сорвался. — Она разбила отцу сердце, когда они расстались, и я винила ее в этом! В последний раз, когда я видела маму, я вела себя очень плохо. Она умерла, и я возненавидела себя! Потом я уехала далеко — в школу в Нью-Йорке, — но и это не помогало. И я немного… свихнулась. Пила таблетки. Много таблеток.

Изобель перешла на шепот. Она казалась такой маленькой и хрупкой.

— Это был крик о помощи. Меня разрывало изнутри.

— Бедная… — пробормотала Ронке. Она не могла представить, как жила бы без мамы, брата и тетушки Кей. Ронке крепко обняла Изобель.

— Три года психотерапии не помогли, — всхлипнула Изобель, обнимая Ронке так крепко, что той стало больно. — Извини, я впервые за долгие годы говорю об этом. Даже Сими не знает, какую боль я пережила. Но я знала, что ты меня поймешь.

Ронке отпрянула от Изобель.

— От этого никогда до конца не оправишься.

— Знаю. Но я научилась скрывать свои чувства. Только так можно было избавиться от проклятого мозгоправа.

Она подумала: а вдруг бестактность Изобель была ее защитным механизмом? Ронке не приходилось прятать свои эмоции, ей не нужно притворяться храброй.

— Дерьмо какое-то, да? — вздохнула она.

— Отец не говорит, но я знаю, что напоминаю ему маму. Теперь я его tsaritsa, — уже веселее продолжила Изобель. — Ладно, хватит. Давай поговорим о чем-то хорошем. Расскажи, где ты познакомилась с Кайоде?

Ронке не торопилась отвечать. Ей не хотелось говорить с Изобель о Кайоде, но, может, тогда подруга поняла бы, что они хорошая пара. И ей нравилось рассказывать историю о том, как они познакомились. Он пришел в кабинет на осмотр. Черный костюм, белая рубашка, слабо затянутый галстук. Он возвышался над ней, когда пожимал ей руку. У Ронке тряслись колени. Она сказала Рафе одними губами: «Он красавец!» Рафа ответил — тоже одними губами: «Он гей». И Ронке успокоилась, потому что гей-радар Рафы никогда не ошибался.

— Я только заглянула ему в рот — и влюбилась. Влюбилась в его зубы. Они идеальные, прямо как у моего папы. Белые, ровные, большие. Ну, в смысле, не то чтоб слишком большие — нормально для его телосложения. Он высокий — почти два метра. А еще Кайоде играет в регби, поэтому он довольно крепкий.

— Да, он большой, — округлила глаза Изобель и рассмеялась звонко, точно колокольчик. Очень раздражающий колокольчик.

Ронке представила Кайоде с Изобель, и ей стало дурно. История их знакомства ей отчего-то разонравилась.