Двое лиходеев пребывали в оглоушенном состоянии. Собрались они в съемном частном деревенском доме в селе Тропарево в ближнем пригороде на западе от Москвы, где уже почти год хоронился Клещ. И обсуждали, как жить дальше и долго ли эта самая жизнь продлится при таких гнилых раскладах.

На столе гордо возвышалась стройная бутылка самогона. На газете, которую использовали вместо скатерти, лежала простенькая закуска — любительская колбаса с черствым хлебом.

Главная тема дискуссии — в какую же болотную тину их затащил горячо любимый пахан. Не, ну то, что с Дольщиком все непонятно, непросто и что он, скорее всего, завязан в шпионских делах, — это и раньше было ясно как божий день. И в принципе им было на это глубоко наплевать, хотя ситуация и будоражила кровь новизной и ощущением прямо-таки международного масштаба своей незаконной деятельности. Никаких добрых чувств к социалистическому отечеству два молодых уголовника не испытывали. Они относили себя к тем, для кого любое место на Земле — отечество, если только там можно что-то безнаказанно стащить, кого-то жестко нагнуть, сладко жрать и крепко спать на перине, при этом нигде не работая.

Но дела закручивались что-то слишком серьезные и рисковые. Да еще Клещ, на досуге и от скуки обновив свои познания в уголовном законодательстве, вычитал своими глазами, что за государственные преступления вернули смертную казнь. Слышал об этом и раньше, но его как-то это не интересовало. А вот теперь интересует. И даже очень интересует.

Этим соображением он поделился с Пятаком. Тот спросил:

— А что мы помогали документы воровать из машин и квартир — это государственное преступление?

— Добавь еще два трупа. Тут и бандитизм. И терроризм. И измена Родине, — мрачно перечислял Клещ. — Все в наличии.

— То есть Дольщик нас под вышку подвел, получается? — выпучил глаза Пятак.

Жертв, которых забил лично Дольщик своим страшным кастетом на той дороге, им жалко не было совершенно. Чего жалеть не пойми кого — так и жалости на всех не хватит. А вот теперь настала пора пожалеть самих себя.

— Подвел, — твердо сказал Клещ.

— Сука. — Пятак задумался. — Теперь уже не спрыгнем.

Самогончика они уже опрокинули, и в голове Клеща спиртовые пары поднимали наверх отчаянные идеи, толкали его на необдуманные решения.

— Кто не спрыгнет? Я? — выпятил он нижнюю губу.

— Дольщик нас на ремни порежет. И собакам скормит, — грустно и как-то покорно произнес Леха Пятак.

— Кого? Меня?! Да я сам кого хочешь скормлю!

Посидев немного и смотря в опустевший стакан, Клещ вдруг неожиданно резко поднялся со скамейки:

— Идешь со мной?

— Куда?

— На волю. В бега. Где он нас не найдет.

Пятак испуганно потряс головой:

— Да ты чего. Нет!

— Как знаешь! Так и будешь холопом. Машины угонять. В мокрухах подвизаться. Притом забесплатно. С последнего дела сколько взяли?

— Нисколько.

— О том и речь. Ну?

— Остаюсь!

— Эх, нюня ты, Пятак.

— Ты за базаром-то следи. И не обижайся, если тебя потом Дольщик кастетом упокоит.

— Все. Нет меня! — Клещ шагнул к двери.

Дверь неожиданно распахнулась, и он чуть не столкнулся лоб в лоб с Дольщиком, державшим в руке потертый портфель.

— Развлекаетесь, ребятишки? — привычно улыбаясь, спросил пахан.

— Поминаем убиенных, — буркнул Пятак. — И тоскуем, что забесплатно отработали.

— А ты, Клещ? — Дольщик внимательно посмотрел на своего помощника, от чего у того пот выступил на лбу. — Вижу, расстаться с нашей доброй компанией решил.

— И расстанусь! Все, валю! Линяю! Рву когти!

— Как говорят интеллигентные люди — только через твой труп, — не меняясь в лице, так же доброжелательно произнес Дольщик.

И тут Клещ не выдержал. Накипело у него. Рука нырнула в карман. И вот в ней пружинный американский нож с выкидным лезвием. Щелчок — лезвие выскочило из рукоятки.

Парень даже не стал махать ножом, угрожать. Просто сразу ударил Дольщика в живот. Насадить по задумке должен был так, что никакая реанимация не откачает.

Дольщик необычайно легко сдвинулся чуть вбок. И быстрым движением перехватил запястье противника. При этом из другой руки даже не выпустил свой портфель.

Он не стал выламывать и выкручивать Клещу руку. Просто давил так, что казалось, кости треснут. Уже и нож выпал. И Клещ плюхнулся на колени. Заскулил жалобно:

— Отпусти! Сломаешь же! Больно!

— Желание друга — закон. — Дольщик отпустил его.

Нагнулся. Поднял нож. Сложил его. И засунул в карман фартового пиджака с трудом поднявшегося на ноги и скулящего Клеща.

— Вот что, сынки. — Дольщик продолжал улыбаться. — Мы теперь семья. А из семьи просто так не уходят. Меня нет смысла убивать. Потому что даже если это удастся, то придут другие и убьют вас. И в назидание вырежут всех, кто вам еще дорог. Потому что мы не бирюльками тешимся. Мы в серьезной игре. Доходчиво объясняю?

Пятак закивал, а Клещ баюкал поврежденную руку и ничего не ответил. Ему было больно, страшно, неуютно. А еще он раньше не представлял, что Дольщик обладает такой чудовищной силой. По сравнению с ним даже Турок выглядел бы хиляком.

— Будем считать, что понятно. — Дольщик уселся за стол.

С видимым омерзением он посмотрел на мутный самогон дрянной очистки. Полез в портфель и вытащил бутылку «Московской», бумажный пакет с рыбными закусками.

— Отпразднуем. Поработали знатно. Хотя результат не тот, на который рассчитывали. — В его голосе прорезались злые нотки и тут же исчезли. — Но ваших заслуг это не умаляет.

Он снова полез в портфель. Вытащил оттуда две пачки крупных купюр и бросил перед парнями на стол со словами:

— Зарплата. Сдельная. По высшему тарифу.

Пятак, дурные мысли которого в момент улетучились, схватил деньги и заворковал:

— Вот спасибо. Уважил…

Клещ тоже забыл о больной руке и потянулся к пачке.

— Ну вот и хорошо, ребятишки. — Дольщик начал колдовать над бутылкой водки. — Больше не ссоримся. И ударно трудимся. А дел у нас припасено на многие годы вперед…