Московские вокзалы. Точки пересечения тысяч путей, дорог и тропинок. Как пылесосом вбирают они в себя людей со всех краев и концов страны и мира. И вечная толчея. Водоворот человеческих тел, багажа и страстей.

Вот и Киевский вокзал сейчас бурлил и дышал вечным движением. Вроде бы уже давно я из деревень и лесов вылез, а привыкнуть к этому давлению вокзальной среды не могу. Чрезмерно много людей и слишком много движения. Искренне сочувствую местным оперативникам — глаза разбегаются, а нужно работать, выискивать вокзальную шушеру, задерживать, проверять.

Там военные строем прошли по платформе, с вещмешками. Там в толчее зала цыгане вьются и присматриваются к кошелькам. Там еще какие-то заезжие жулики просвистели и усвистели — их спугнул патруль.

Мы заняли позицию в рабочей подсобке, выходящей на платформы, прикрытые гигантским арочным навесом из стекла и металла. Оттуда была видна часть перрона. Ребята из железнодорожного уголовного розыска расставились вдоль перрона, старательно строя из себя встречающих-провожающих и к правоохранительным делам никак не относящихся.

— А он точно сегодня на охоту выйдет? — доставал я Дядю Степу занудными вопросами — не по злобе, а для порядка.

— Информация надежная, — отвечал Дядя Степа. — Но точность в нашем деле — недостижимый идеал. Надеемся. Ждем. Верим…

И дождались. Прибыл почтовый поезд Киев — Москва. Со свистом и гудком. С паром, идущим от натруженного закопченного паровоза с красной звездой на носу, похожего на старого, видавшего виды добросовестного работягу.

У меня давняя любовь к паровозным гудкам. Все кажется, что они зовут меня за собой, в новые края, где все куда светлее и правильнее. Но так не бывает. Чтобы жить в свете и тепле, нужно самому прорубить окна в стене и наколоть дров. И построить кров для начала. Вот мы и строим общими усилиями социалистический мир всеобщего счастья. Когда-нибудь построим.

Состав застыл. Залязгали открывающиеся двери и опускающиеся мостки. Из вагонов хлынули люди.

Закрутились носильщики с тележками — выглядели они солидно и массивно, с бляхами на груди и в фартуках, не хуже московских дворников. Их, как всегда, не хватало на всех, и вспыхивали жаркие споры у клиентов, кто раньше заметил, кто резче махнул рукой.

Люди обнимали прибывшую родню. Ворковали. Радовались. Слышался детский смех.

И эту милую хрустально чистую суету разбил стальным ломом отчаянный крик:

— Ограбили! Чемодан увели! Большой такой! Кожаный! Люди добрые! Что же делается! Милиция!

Пожилая прибывшая пара обнималась и ворковала с встретившими детьми. Ждали носильщика, поставив на перрон объемный чемодан. И тут как по волшебству его умыкнули.

— Как его могли спереть? — заинтересовался я, издалека глядя за разворачивающимся представлением.

— Да смотри дальше. Сейчас вместе посмеемся… Вон он, Махер! Старый вор.

— Больше на артиста провинциального театра похож.

Действительно, высокий, в приталенном дорогом пальто и в шляпе, пожилой мужчина держался благородно, даже аристократично. Прямая выправка, неторопливая походка, энергия высокомерной снисходительности к окружающей суете. Истинно артист. Он тащил в руке чемодан — большой, фибровый, с металлическими обойками по бокам. И не собирался доверять его никаким носильщикам.

— Он украл? — Я все не мог понять, что и как происходит.

— Ну да, — удовлетворенно кивнул Дядя Степа.

— А где чужой чемодан? Не этот же, что у него в руке.

— Нет.

— Но как?

— Учись, чекист, чудесам бытия. Со мной еще и не такое узнаешь. Так, смотрим дальше.

Вора остановил постовой милиционер. Козырнул:

— Предъявите документы и багаж!

— И таки у вас есть основания для такого недоверия к старому интеллигенту? — с усмешкой, совершенно спокойно осведомился вор.

— Найдутся. Выполняйте.

Дальше все понеслось вскачь. Вор оттолкнул милиционера и, позабыв про чемодан, бросился не по годам резво к краю платформы. Спрыгнет — только его и видели, растает, как паровозный дым.

К нему бежали оперативники, но были далеко. Дядя Степа, выскочив из подсобки, резко рванул наперерез. Крикнул:

— Махер! А ну застыл на месте!

Вор замер как вкопанный. И поднял руки:

— Все. Сдаюсь, сдаюсь, сдаюсь. Со всем уважением, Степан Степанович.

Тут же подскочили оперативники из железнодорожного отдела. И начался следующий акт комедии. Мы вернули вора к его поклаже, на которую он даже не смотрел.

— Моисей Абрамович, — почти ласково заговорил Дядя Степа. — И не стыдно уважаемому седому еврею чемоданы на вокзалах воровать?

— Что вы знаете о евреях, молодой человек? — всплеснул руками Махер. — Нам лучше всего удаются революционеры, портные и воры.

Тут он покосился на меня, нутром и многолетним опытом ощутив, кого я представляю. И добавил бодро:

— Про революционеров я со всем уважением.

Подумав, он вдруг решил начать наглеть:

— А вообще, с чего вы решили, что я что-то украл? Я просто приехал из теплых краев. И не рассчитывал на такой холодный прием.

— Ну да, — кивнул Дядя Степа.

Взял за ручку еврейский чемодан. Поднял его.

Я аж присвистнул. Под ним был еще один чемодан. Кожаный, дорогой. Тот самый, по которому сокрушались его владельцы.

Теперь я понял суть фокуса. Вор идет с чемоданом без дна — одна бутафория. Видит приглянувшийся ему чемоданчик. В суете накрывает его своим, прихватывает за ручку. Владельцы, заметив пропажу, начинают орать и озираться в поисках своей ноши. И не видят ее. А их чемодан едет в недрах другого чемодана. Ох, насколько же изобретательна и пытлива воровская мысль.

— Сдаюсь! — вздохнул еврейский вор. — Таки моя работа. Глупо отрицать очевидное и врать таким приятным молодым людям.

— Ну тогда пошли.

Мы отправились в железнодорожный отдел милиции. Там была обычная суета — расфасовывали по камерам и кабинетам бродяг, воришек, просто подозрительных субъектов.

Пока шло оформление и работа с потерпевшими, нам дали в тесной комнатенке с двумя стульями и столом переговорить с задержанным.

Махер не стал тянуть кота за хвост и сразу перешел к сути вопроса:

— Смотрю и вижу, Степан Степанович, что у вас ко мне какой-то злободневный вопрос. Не могу представить, чтобы вы оторвались от важных государственных забот лишь для того, чтобы обидеть такую мелочь, как я.

— В самую точку! — согласился Дядя Степа.

— И дело хитрое, если ЧК подключилось, — кивнул мне, добросердечно улыбнувшись, Махер.

— Еще точнее, — не стал спорить муровец.

— Конечно, помогу, чем могу, — произнес Махер. — Если мы забудем об этом глупом недоразумении на платформе.

— Не забудем, — покачал головой Дядя Степа. — Уже не получится. Колеса правосудия завертелись… Но обещаю словечко замолвить. Хорошее такое словечко. Не всепрощение, конечно, но минимизация последствий.

— Минимизация последствий. Звучит заманчиво. Но вынужден отказаться.

В общем, повыделывался Махер еще немного, потом сильно задумался, когда Дядя Степа пообещал передать его в руки госбезопасности, которая из принципа вывернет его наизнанку и отправит в места не столь отдаленные на весь остаток жизни. В общем, он поморщился, как от хорошей порции хины:

— Я уже в том возрасте, когда любят больше прогуливаться, а не сидеть… Ну что же, я готов предоставить свои консультационные услуги. Но не более.

О как. Консультационные услуги. Умеет излагать.

— Турок. Не вспоминается такой? — спросил Дядя Степа.

— Стасик, что ли? Помню, был такой мальчонка. Путался под ногами. Все старался что-то выгадать по мелочам. Так получалось, что мы все время сталкивались. Нечасто, раз в год. Но постоянно.

— Что за человек?

— Ну… Нет у него призвания к нашему древнему ремеслу. Вот и менял масть постоянно — то квартирник, то разгонщик, то вообще презренный гоп-стопщик. Ни к чему душа не лежала. Жаден до судорог в ногах. Трусоват. А вот в чем он талант — это в побегах. И чтобы вовремя спрыгнуть с гнилой темы. Бежал с того знаменитого «музыкального концерта». Бежал от сучьих войн. Бежал, когда его на толковище призвали к ответу за грязные делишки.

— А надо было биться? — заинтересовался Дядя Степа.

— Нет, ну если есть возможность, бежать предпочтительнее, чем погибать. Но не всю же жизнь бегать… Серьезные люди с ним работать отказывались. Вот и приближал он к себе всякую шантрапу. Все ж вор в законе, мало ли, что его раскороновать хотели.

— Когда видели его в последний раз?

— Полтора года назад. Он тогда новое дело осваивал. Угоны автомашин.

— А где там прибыль? — удивился я. — Что можно сделать с машиной?

— Если есть соответствующая база, то разобрать на запчасти — они вечно в дефиците. Можно угнать на Кавказ, там, поговаривают, и на учет поставят. И продадут. Хороший шахер-махер.

— И с кем он тогда общался? — спросил я.

— Вроде бы шайка-лейка у него была своя. Только одного психа знаю. Артист-куплетист. Жора со Староконюшенного. Погоняло Стихоплет. Поц просто редчайшей дурости и вселенского самомнения…

Закончив с Махером и выжав его досуха, мы перевели дух. Все же жутко утомительно общаться со старым еврейским вором — его все время тянет на лирику и словесные кульбиты.

Вышли мы с муровцем на привокзальную площадь, щедро освещенную весенним солнцем. Я невольно залюбовался грандиозным зданием в стиле неоклассицизма, богато украшенным колоннами и обращенным к Москве-реке. Башня с часами поднималась на пятьдесят метров. Гордость московской архитектуры — Киевский вокзал.

На площади стояли в ряд красные, с белым верхом, рейсовые автобусы. А в центре площади была стоянка для такси и прочих машин. Там пригрелась и моя служебная «Победа».

Поигрывая ключами, я сказал:

— Пойдем дальше по связям Турка. Нужно прояснить, где он состыковался с иностранным агентом. И чем так не угодил, что тот его кастетом подравнял. Этот Стихоплет. Слышал о нем чего?

— Всех не запомнишь. Но найдем. Жора с Староконюшенного. Плюнуть и растереть. А ты по своим каналам проверь — может, где светился. Чем черт не шутит.

— Проверим, конечно… Прошу, карета подана. — Я махнул рукой в сторону «Победы».

— Карету мне, карету, — усмехнулся Дядя Степа. — Нет, мне еще тут пошариться надо.

Он махнул на прощанье рукой и нырнул в черную пучину московского криминала.

К сожалению, оптимизм его оказался безосновательным. «Раз плюнуть» не получилось. И поиск Стихоплета стал проблемой. Притом зубодробительной…