Наконец двое пассажиров в открытом экипаже начали обретать очертания. Они явно были в центре этого счастливого шествия, и Джеймс с Люси наконец поняли, что наблюдают за свадебной процессией. Эти двое людей только что поженились, и их вели из церкви в их новый дом.

Люси забыла о странно зловещем оттенке, создаваемом звоном колоколов, и ее сердце подпрыгнуло, когда она решила, что это счастливое предзнаменование. Она не понимала, как и почему это происходит, но чувствовала, что эта сверхъестественная свадебная процессия была шоу, разыгранным миром духов, чтобы показать свое одобрение, возможно, даже одобрение Бога, ее брака с Джеймсом.

Она обнаружила, что ее собственное тело начинает двигаться под звуки колоколов. Подобно лошадям и людям, и даже собакам и козам, которые шли в этой процессии, она была охвачена безумной и совершенно иррациональной радостью момента.

Джеймс все еще был в восторге от этого зрелища, но оно его не захватило. Музыка этих призрачных колокольчиков не проникла в него, поэтому он был удивлен, когда заметил, что его жена теперь танцует под музыку. Когда карета поравнялась с ними, его внимание было сосредоточено только на жене. Что она делала?

Сначала Люси пританцовывала на месте, но когда карета проехала мимо них, она повернулась, чтобы последовать за ней. Джеймс был потрясен, поскольку его собственные инстинкты кричали ему быть осторожным. Его женой явно двигала какая-то сила, которую он не понимал, и которая не имела на него никакого влияния.

Люси никогда не видела ничего более прекрасного, чем этот сияющий белый экипаж. Она чувствовала, что не может просто позволить ему проехать мимо. Ей нужно было побыть с ним еще немного, и она хотела поближе рассмотреть людей внутри, поэтому она повернулась и последовала за ним.

Джеймсу потребовалось мгновение, чтобы отреагировать на шаги Люси по направлению к проходящей паре, и прежде чем он смог должным образом отреагировать, она уже поравнялась с экипажем. Люси протянула руку и с удивлением обнаружила, что карета под ее пальцами кажется твердой. Она была потрясена внезапным приливом силы, который пробежал по ней, когда она прикоснулась к нему. Пассажиры кареты наконец обратили на нее внимание. Мужчина был довольно красив, несмотря на свою старомодную одежду и бакенбарды, которые по современным стандартам были почти нелепыми. Он посмотрел на нее с широкой улыбкой на лице. Это была одна из тех улыбок, которые достигают глаз. Выражение истинного счастья.

Люси сначала посмотрела на мужчину только потому, что он, казалось, заметил ее, но человеком, которого она действительно хотела видеть, была его невеста. Она чувствовала, что эта женщина каким-то образом была ее сестрой из другого века, вышедшей замуж и переполненной радостью новобрачной. Она хотела увидеть лицо молодой женщины. Она думала, что, когда она посмотрит на него, то в некотором смысле увидит свое собственное лицо, смотрящее на нее в ответ.

Женщина была в вуали, но по движению ее головы Люси поняла, что ее заметили. Она не знала, что делать, поэтому просто улыбнулась. Должна ли она помахать рукой? Должна ли она выкрикнуть свои поздравления? Она чувствовала настоятельную потребность установить какой-то контакт с этой странной девушкой, но не знала, как это сделать. Она внезапно почувствовала отчаяние, но затем волна облегчения согрела ее, когда женщина в карете положила свою правую руку на руку Люси.

Невеста, все еще держа Люси за руку, протянула другую и начала приподнимать фату. Это действие показалось Люси каким-то неправильным. Она не знала, какой была свадебная традиция, когда проходила эта процессия, но была уверена, что фата не должна была сниматься. Ещё нет. Ей вдруг стало страшно, и она сама не знала почему.

Джеймс не смотрел ни на женщину в карете, ни на мужчину с экстравагантными бакенбардами; он смотрел только на свою жену. Он не знал точно, чего боится, но сердце его тяжело колотилось в груди, будто он мог потерять жену навсегда. Он направился к Люси, преисполненный потребности вывести ее из транса, что бы ни увлекало ее за собой в этой призрачной процессии. Он почти догнал ее, когда невеста, наконец, полностью подняла фату. Люси остановилась, пораженная тем, что увидела.

Это была самая красивая женщина, которую она когда-либо видела. Ее длинные волосы золотистыми локонами ниспадали на грудь. Ее кожа была гладкой и светлой, без единого изъяна. Люси пришлось бороться с желанием протянуть руку и коснуться изгиба ее подбородка. Все черты лица были очаровательно эльфийскими: маленький носик, мягкий изгиб рта. Неудивительно, что жених был так счастлив!

И затем это видение красоты в одно мгновение сменилось видением ужаса. Ярко-голубые глаза девушки потускнели и стали молочно-серыми. Нос превратился в дыру, как у скелета. Мягкая кожа сгнила и извивалась от плотоядных насекомых, и в течение нескольких секунд Люси смотрела на череп, похожий на голову ужаса, с отверстиями для глаз, темными, как беззвездная вселенная. Люси посмотрела на руку невесты на своей руке, и то превратилась в костлявую клешню со сломанными ногтями и натянутой кожей гниющего трупа.

Люси закричала, и Джеймс подхватил ее, когда она падала.

В следующую субботу Джеймс сел в постели в темноте раннего утра. Птицы снаружи, казалось, уже чирикали необычно громко, и он беспокоился, что их шум разбудит Люси, которая спала рядом с ним. Он посмотрел на ее лицо, безмятежное во сне. Это было лицо, измученное стрессом за последние несколько дней, и Джеймс с чувством облегчения наблюдал за ним сейчас, таким же мягким и милым, каким оно было всегда.

Он знал, что это спокойствие продлится недолго. Она просыпалась, несмотря на то, что не могла заснуть допоздна, и это мягкое выражение лица снова становилось напряженным от странной тревоги. Джеймс уже не в первый раз пожалел, что не может каким-то образом заставить этих птиц замолчать или улететь прочь. Он хотел, чтобы его жена отдыхала как можно больше. Она нуждалась в этом.

За неделю, прошедшую после прохождения призрачной процессии, Люси стала другим человеком. Ее преследовало и беспокоило то, что она увидела, и она не могла выбросить это из головы. В тот вечер они почти не разговаривали по дороге домой, а когда легли спать, Джеймс быстро заснул, измученный скорее эмоционально, чем физически. Раз или два за ночь он просыпался от снов о призрачной невесте и обнаруживал, что Люси не спит и смотрит так, словно ее глаза все еще были прикованы к процессии. Она сидела на краю кровати, глядя в их темный двор, будто ожидала, что кто-нибудь придет за ней.

Он вышел на работу на следующий день после инцидента, а Люси нет. Она сказалась больной. На самом деле, на той неделе она каждый день сказывалась больной.

Сначала Джеймс подумал, что понимает смятение в ее голове. Он сам испытал это в ту ночь, но по мере того, как проходили дни, а она продолжала все глубже погружаться в молчание, Джеймс начал понимать, что он вообще не понимает, что происходит в ее голове. С той ночи Люси была неумолимо мрачна и необщительна. Депрессия изливалась из нее, как смог из дымовой трубы, и загрязняла весь их дом. Ослепительное счастье первых нескольких недель их брака сменилось унынием. Каким-то образом ее затянуло в этот призрачный мир глубже, чем его, и он чувствовал, что ее нелегко будет оттуда вытащить.

Пока эти мысли устало проносились в встревоженном сознании Джеймса, его жена зашевелилась. Он задержал дыхание, надеясь, что она продолжит спать, но внезапный вздох вернул ее в сознание, и она немедленно села.

— Тебе приснился кошмар? — мягко спросил он ее.

Она на мгновение замолчала, а затем ответила мягким голосом:

— Я не знаю. Мне кажется, что да, но я ничего не помню.

— Иногда они такие.

Когда этот краткий обмен репликами закончился, и они погрузились в молчание, щебет птиц снаружи казался громче, чем когда-либо.

— Ты еще не хочешь поговорить об этом, Люси?

— Поговорить о чем? — спросила она, пытаясь выиграть время.

— О той ночи и о том, что тебя беспокоит.

И снова она ответила не сразу, и они вдвоем слушали какофонию птичьего пения, пока Джеймс ждал.

— Я не хочу говорить об этом, — осторожно сказала Люси, — но думаю, что должна. Думаю, что буду жить в этой ночи вечно, если не буду говорить об этом.

Джеймс почувствовал облегчение от того, что она готова говорить, но внезапно почувствовал беспокойство по поводу того, что она может сказать.

— Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что произошло, — он заколебался, — но только если ты готова.

— Если я буду ждать, пока почувствую, что готова, я никогда не заговорю об этом.

Джеймс кивнул и сжал ее руку.

— Я слушаю, — сказал он, как он надеялся, успокаивающим тоном. — Я здесь ради тебя, ты это знаешь.

Птицы притихли, будто они тоже хотели услышать, что она скажет, и солнце начало посылать свои первые, робкие, розовые лучи, пока Люси говорила.

— Это было так странно… Но ты это знаешь. Я не знаю, о чем ты думал или чувствовал, но что касается меня, я испугалась, когда впервые услышала эти колокола. Это был шум, которого там не должно было быть. Колокола звучали так неестественно.

Джеймс подумал, не согласиться ли с ней. Он чувствовал то же самое, но беспокоился, что если начнет говорить, Люси может остановиться, поэтому он молчал и слушал, как она продолжает.

— Однако страх, который я испытывала поначалу, изменился. Как только я увидела всех этих счастливых людей, марширующих к нам, он просто улетучился, не оставив ничего, кроме ощущения солнечного света. Я думала… ты подумаешь, что я такая глупая, раз думаю об этом.

— Нет. Я знаю, что ты кто угодно, только не глупая.

Она улыбнулась, быстро недовольно поджав губы, и призналась:

— Я думала, что все это шоу каким-то образом предназначено для нас. Я не знала, кто заставлял нас видеть эти вещи, и я не знала, почему они хотели показать их нам, но я знала, что это было для нас. Это было своего рода послание. В этом есть смысл?

— Я так думаю.

— Но ты сам этого не чувствовал, не так ли?

Джеймс твердо покачал головой:

— Нет. Я испытал чувство благоговения, но… мне и в голову не приходило, что это может быть посланием.

— Думаю, это был тот факт, что мы были свидетелями какой-то свадебной процессии. Мы с тобой поженились двумя неделями ранее, а потом, после такого прекрасного дня, в такой романтический вечер… мы увидели это. Когда я увидела ту пару в карете, я поняла, что это мы. Я имею в виду символически, я имею в виду… не могу подобрать слов! Но можешь ли ты понять, почему я так себя чувствовала?

— Могу. Теперь, когда ты так это сформулировала, это имеет смысл. Я чувствую себя глупо из-за того, что сам в то время не подумал об этом подобным образом.

Она была благодарна ему за понимание и одарила его взглядом, который был не совсем улыбкой. Это было выражение, которое передавало теплоту скорее незаметно, чем улыбка.

— В частности, я чувствовала, что у меня была какая-то глубокая связь с этой невестой. Она была в том же месте, что и я. Когда-то в прошлом у нее был самый счастливый день, такой же, как у меня совсем недавно был свой. Я хотела… я хотела пообщаться с ней… Я хотела, чтобы она знала, что я чувствую к ней сестринское родство… Для тебя это, должно быть, звучит так абсурдно.

— На самом деле это не так. Думаю, я прекрасно понимаю.

— Вот почему я подошла к экипажу, — прошептала Люси, — я так хотела этой связи. Ее муж был счастлив, и он мне нравился, но она была под вуалью. Я вообще не могла разглядеть ее лица. Затем она подняла вуаль, и я увидела это…

— Что увидела?

Люси опустила глаза и вцепилась пальцами в простыню:

— Я видела страдание, Джеймс. Я видела неприкрытое отчаяние. Все там были так счастливы, у всех кружилась голова от радости за нее, но у нее самой не было счастья. Когда я посмотрела на ее лицо, я увидела, что это убило ее. Ее убило страдание. О Джеймс! Ее лицо сгнило и распалось на части! Из самого прекрасного лица, которое я когда-либо видела, оно превратилось в самое отвратительное. Оно стало обезображенным болью и ужасом. Она умерла несчастной и одинокой, Джеймс, эта прекрасная женщина, я просто знаю, что это так!

Джеймс притянул жену к себе. Она не сопротивлялась его прикосновениям, но он чувствовал, что это не принесло ей утешения.

Люси прошептала ему в грудь:

— Хуже всего то, что я знаю, что она была рядом со мной. Я знаю, что это было каким-то образом посланием для меня, что мы одинаковы…

С этими словами Люси разрыдалась, прижавшись к мужу.

В тот день Джеймс снова был на дороге, где они с Люси увидели зловещее видение — то самое, которое, как теперь верила его жена, предвещало ей какую-то печальную участь. При ярком свете дня все выглядело по-другому. Не было никакой угрозы, никакого намека на колокольный звон под землей. Солнце было таким ярким, что если бы вокруг были какие-нибудь призраки, их тусклое свечение полностью потонуло бы в солнечном свете. Солнце сделало бы их такими же невидимыми, как звезды.

Он не остановился и даже не замедлил шаг, когда добрался до места, где они видели процессию. На прошлой неделе он провел часы, копаясь в старых газетах на микрофильмах и расспрашивая библиотекарей и пожилых местных жителей. Он написал несколько писем людям, которые, как он надеялся, могли бы пролить для него некоторый свет на этот вопрос. Он уже обнаружил несколько вещей и надеялся, что вскоре обнаружит еще несколько.

Коттедж, который он искал, был спрятан в тени нескольких древних дубов. Джеймс на мгновение остановился, осматривая коттедж и его окрестности. Он не мог сказать, казались ли деревья угрозой маленькому дому или защищали его. Деревянные ступеньки, ведущие к небольшому крыльцу перед домом, заскрипели, когда он поднялся по ним. Кто бы ни был внутри дома, он бы понял, что у него посетитель, еще до того, как постучал в дверь, при условии, конечно, что внутри вообще кто-то есть. Вокруг было так тихо, что казалось вероятным, что коттедж пустует, а его поездка — пустая трата времени.