Почти сразу после объявления перемирия паровой каток Густава Круппа начал давать сбои. Прекратились военные заказы, платить рабочим стало нечем, и 9 ноября Густав решил на какое-то время закрыть свои заводы. За одну ночь встали могучие прессы, замерли огромные шестеренки, валики, паровые молоты, погасли топки, а из бесчисленных труб перестал валить густой черный дым. Впервые за очень долгий период в Эссене стало необычайно тихо. На следующий день сразу по полудни на город обрушился сильный ветер и в короткое время разогнал весь смок. Небо разъяснилось, и солнце радостно заиграло на прокопченных стенах промышленных строений.

В течение всего года, прошедшего после подписания перемирия, концерн замер и напоминал огромную рептилию, впавшую в спячку. Связь фирмы с Властью была настолько тесной, что падение последней неизбежно ставило вопрос о возможном падении первой. Очевидно было, что именно на Эссен должны были обратить свои негодующие взоры революционно настроенные массы. Слухи были настолько противоречивыми и враждебными, что все слуги огромной виллы Хёгель вооружились чем попало, а дворецкому даны были строжайшие инструкции, что в случае появления взбунтовавшейся толпы ему следовало немедленно поднять на центральном флагштоке красное знамя.

Когда же перед воротами виллы так никто и не появился, то Густав, проявляя известное мужество, надев свой знаменитый котелок, решил сам спуститься с холма и встретиться с рабочими. Он не ожидал никаких приветствий, никакого почтения и твердым шагом направился в самую гущу собравшейся толпы. Некоторые по привычке сдернули кепки с головы. Войдя в главный цех, Крупп потребовал общего сбора. Предстоял важный разговор хозяина со своими подчиненными. Указания были короткими и деловыми. Разговор превратился в простые инструкции: все те, кто работал на фирме до 1 августа 1914 года, могли спокойно продолжать получать положенное жалование, чего бы это ни стоило самому Густаву. Остальные 70 000 человек, половина из которых были поляки, должны были покинуть Эссен. Тем, кто уедет до 18 ноября, гарантировалась выплата в размере четырнадцатидневного заработка, а также оплаченный билет в один конец. Задержавшимся по каким-либо причинам на заводе не выплачивалось ничего. Густав заверил своих кадровых рабочих в том, что «страховка осталась неизменной, не взирая ни на какие обстоятельства, включая оплату больничных листов и пенсий для тех, кто проявит лояльность к хозяину».

Такие заманчивые предложения сразу же остудили горячие головы. Мало кто уже хотел терять стабильный и гарантированный заработок ради расплывчатых «красных» идей и весьма сомнительных выгод. Временная рабочая сила, нанятая в основном во время войны под срочные заказы, также осталась довольной, получив хоть какие-то деньги и обратный билет. Многие из этих людей уже успели изрядно соскучиться по дому и теперь с нетерпением ждали лишь часа отправки.

Массовый взрыв недовольства был благополучно предотвращен, и в близь Эссена на железнодорожной станции можно было наблюдать сцену, напоминающую библейский исход евреев из Египта. 52 000 пассажиров отправились домой поездом, а 18 000 пошли на родину пешком.

Но счастливо избежав социальных волнений, Густав теперь должен был решить очень важную делему: ликвидировать фирму, или попытаться выжить любой ценой при условии полного изменения основного профиля производства, полной, выражаясь современным языком, конверсии. Для того, чтобы принять наилучшее решение, Густав и Берта решили ещё раз заглянуть в поистине бессмертные записки легендарного Альфреда Круппа. Они искали ответ на один вопрос – говорил ли что-нибудь предок о возможном закрытии фирмы, или нет. «А династии быть!» – гласил вердикт. Однако громкий лозунг следовало приземлить и найти ему конкретное применение.

И 6 декабря 1918 года Густаву, кажется, удалось найти выход. На воротах завода он приказал повесить следующее объявление: «Wir machen alles!» (Мы делаем все).

И это было сущей правдой. Впервые со времени самого Альфреда фирма готова была вновь вернуться к изготовлению валков для ложек и вилок, а также детских колясок. Помимо этого в короткий срок было налажено производство и больших изделий, таких как машины для текстильной промышленности. Но ткацкие станки не могли сравниться с многотонными пушками или подводными лодками. Однако Густав словно из последних сил старался забыть о недавней славе. Он даже распространил списки выпускаемых его фирмой товаров с указанием, что концерн будет рассматривать любые новые предложения. За удачные Крупп готов был заплатить даже приличное вознаграждение. Говорят, что один из ветеранов был необычайно оригинален и отправил рекламный проект назад по указанному адресу. На открытке большими буквами было выведено лишь одно слово, которое следовало рассматривать в качестве коммерческого предложения: «Челюсти».

Обескураженный подобным предложением Густав сумел-таки разыскать своего корреспондента и поинтересоваться, что тот имел в виду. «Я имел в виду производство металлических челюстей», – пояснил ветеран. Речь шла о зубных протезах. Ирония заключалась в том, что даже в мирное время за обликом овечки все равно проглядывала морда кровожадного волка. Металл на протезы брали из антикоррозийных затворных механизмов палубных пушек, снятых со знаменитых подводных лодок, которые причинили союзником немало горя.

Но все это мелкое производство не могло задействовать огромные мощности концерна. Поэтому в июне 1919 года Крупп заключил договор с прусскими государственными железными дорогами на постройку большого количества новых мостов. Необходимо было также заменить и разбитые в конец благодаря беспрерывным военным перевозкам рельсы и вышедшие из строя локомотивы. Фирма, казалось, медленно начала вновь вставать на ноги.

Однако именно в 1919, а затем во время пасхальной недели 1920 и в неспокойном 1923 году события в стране вновь начали развиваться по сценарию хаоса и насилия.

Новое демократическое правительство вскоре стало испытывать сильное противодействие со стороны леворадикальной оппозиции в форме Советов рабочих и солдатских депутатов, особенно так называемых «спартаковцев», последователей Ленина, стремящихся установить в стране коммунистический режим. Кроме того, моряки, устроившие в октябре мятеж, ныне образовали Народный морской дивизион, разместившийся в Берлине. Правительство, со своей стороны, старалось занять центристскую позицию, лавируя между крайними точками зрения. Не желая прослыть правительством, опирающимся только на штыки армии, оно для своей охраны создало особые военизированные подразделения и пообещало народу провести новые выборы.

Взрыв произошел в январе 1919 года. Еще перед Рождеством имели место стычки демонстрантов с правительственными частями. Спартаковцы потребовали от правительства уйти в отставку и призвали немцев к всеобщей забастовке. К тому времени уже многие фронтовики были деморализованы и разбрелись по домам. Видя, что страну вот-вот поглотят анархия и хаос, некоторые офицеры стали создавать добровольческие формирования, получившие название «Freikorps» («свободных корпусов»). Именно к этим добровольцам и обратилось, в конечном счете, правительство. Они нанесли спартанскому движению сокрушительный удар. Лидеры спартаковцев, Карл Либкнехт и Роза Люксембург, были расстреляны. Однако по всей стране продолжали вспыхивать мятежи.

Правительство выполнило обещание насчет выборов, на которых одержало победу. После этого оно перебралось для большей безопасности в город Веймар, что в 150 милях от Берлина. В марте 1919 года оппозиция вновь призвала народ к всеобщей забастовке. Снова в Берлин вошли добровольческие части. За десять дней они подавили революционные выступления. Коммунисты ушли в подполье.

Но полностью пожар потушить не удалось. Теперь в начале апреля он разгорелся в Баварии.

13 апреля Советы под руководством Евгения Левина и Макса Левина, заседавшие в пивоварне, объявили себя высшей инстанцией в Баварии. Они упразднили Центральный Совет и провозгласили коммунистическую республику. Русский еврей доктор Левин становится во главе вновь образованного Комитета действий. Двое других представителя революционной России, Макс Левин и Тобиас Аксельрод, встают на его сторону, Энгельгофер, 21-летний матрос, назначен комендантом города и главнокомандующим Красной армии. Список объявленных отныне запретов пополняет обширный каталог. Буржуазные газеты не имели права выходить. ПО системе, которую не всегда можно понять, арестовывают заложников и снова освобождают, продукты и горючий материал прячут от граждан, украшения и квартиры конфискуют, старые банкноты просто перепечатывают. Плата за квартиру должна вноситься непосредственно в правительство Советов. Даже печь пироги больше не разрешалось. Молоко давали только в случае опасности для жизни, подтвержденной справкой от врача. Евгений Левин часто заявляет: «Что из того, что несколько недель в Мюнхен будет меньше доставляться молока? Ведь его же получают лишь дети буржуазии. Мы не заинтересованы в их жизни. Не будет вреда, если они умрут, из них же вырастут только враги пролетариата!»

Крестьяне почти перестали поставлять продукты в Мюнхен. Начали быстро распространяться голод и нужда. Демократы решаются просить помощи у правительства Рейха. Так как формирование в Баварии соединений, состоящих из добровольцев, до этого было запрещено, полковник фон Эпп, командир баварского специального пехотного полка, которого уважали как испытанного в бою офицера, по совету Густава Носке смог сформировать Баварский добровольческий корпус. Многих бойцов в этот корпус поставляет эзотерическое общество Туле, которое в дальнейшем окажет огромное влияние на формирование всей идеологии фашизма. Одновременно с этим объявляется об образовании «народной армии» для создания отрядов защиты.

В то время как представители законной власти призывают к оружию, 14 апреля Эгельгофер постановляет: «все граждане в течение 12 часов должны сдать в городскую комендатуру оружие всех видов. Кто не сдаст в этот срок оружие, будет расстрелян».

Премьер министр Баварского правительства, Гофман, хочет опередить Советы и приказывает войскам и дружине напасть. 15 апреля под Фрейзингом и Дахау происходит первое «сражение», в котором уставшие солдаты Гофмана передают свое оружие войскам Советов и идут домой. Гофман ждет вмешательства военных батальонов Пруссии. 15 000 человек вступают в Мюнхен. Благодаря этому ситуация меняется молниеносно.

«Главное командование Красной армии» тут же опубликовало призыв, в котором наряду с требованием немедленно начать всеобщую забастовку, бороться с оружием в руках и ненавидеть «капиталистов», между прочим, говорится, что офицеры, студенты, сыновья буржуев, и белогвардейцы, наемники капитализма, угрожают революции.

Страшные эксцессы происходят теперь с обеих сторон. Так, например, «белые» под Пухгеймом, недалеко от Мюнхена, загнали 52 русских рабочих, освобожденных Советами военнопленных, в каменоломню и расстреляли. Под Штарнбергом было убито около 20 рабочих.

29 апреля красные в ответ в гимназии Луитпольда расстреливают заложников. Среди них оказывается немало членов общества Туле. Советы продолжают брать заложников и в их руках оказались высокопоставленные члены этого эзотерического общества, оказавшего такое неизгладимое влияние на всю историю Германии этого периода. Среди пленных оказались: графиня фон Вестарп, барон фон Тейкерт, профессор Бергер, принц Мария фон Турн и Таксис, барон фон Зейдлиц. Угрожали «красные» расправиться и с кардиналом Фаульгабера.

В ожесточенных боях штурмом удалось взять Мюнхен. 1 и 2 мая войска Носке входят в город. С обеих сторон дело доходит до настоящих ужасов гражданской войны. 4 мая режим Советов свергнут, но резня ещё не прекращается. Освободители Мюнхена, опьяненные победой, варварским образом умертвили 433 человека. Более 180 человек лишь по подозрению в сочувствии к «красным» были приговорены к расстрелу.

Эгельгофер в отчаянии призывает мюнхенские гарнизонные войска стать на сторону коммунистических Советов. В некоторых частях проводится голосование по вопросу, какую позицию занять. В казарме Макса, в которой находится ефрейтор 16-баварского резервного полка, Гитлер, происходит следующее. Упомянутый ефрейтор неожиданно вскакивает на стул и произносит страстную речь: «Товарищи, мы же не революционная гвардия для собравшихся со всех стран евреев! Фельдфебель Шюсслер совершенно прав, когда предлагает сохранять нейтралитет».

Этих слов Гитлера было достаточно, чтобы удержать его батальон от перехода на сторону Советов. Судя по всему, это был первый опыт публичного выступления будущего могущественного диктатора.

Дабы исключить возможность военных действий со стороны побежденных, союзниками были наложены суровые ограничения на численность их армий и типы вооружений.

Так, Германии разрешалось иметь армию только на добровольческой основе, не превышающую 100 000 человек. Ей также запрещалось иметь танки, самолеты и современные боевые корабли. Кроме того, были сделаны ограничения и в калибре её артиллерии. Большая часть военных заводов Германии должна была быть демонтирована, а Рейнская область объявлялась демилитаризованной зоной. В довершении ко всему Германии вменялось в обязанность выплачивать огромные репарации и возмещение ущерба, нанесенного ею странам западной коалиции.

Значительная часть населения страны была настроена категорически против таких жестоких условий и утверждала, что это несправедливо, поскольку германская армия не потерпела поражения на полях сражений. Впрочем, иного выхода у Германии не оставалось, и 28 июня 1919 года в Зеркальном зале Версальского дворца был подписан мирный договор. Именно в этом зале в 1871 году кайзер Вильгельм I был провозглашен императором всей Германии.

Заключение Версальского мира отпраздновали в Нью-Йорке, Париже, Лондоне и ряде других городов. Теперь государства-победители могли заняться демонтажем своих военных машин и переводом экономики на мирные рельсы, приняв все необходимые меры к тому, чтобы в Европе более не могло возникнуть новых военных конфликтов. Многочисленные кладбища и мемориалы, а также сотни тысяч тех, кто получил физические и психические увечья, служили мрачным напоминанием ужасов войны.

На Пражской мирной конференции был предложен дополнительный способ уберечь мир от новых вооруженных столкновений. Было достигнуто согласие о создании Лиги наций, ещё одного детища президента Вильсона. В неё приглашались не только страны-победительницы, но и те, кто сохранял в годы войны нейтралитет. Вскоре её членами стало сорок два государства. Основной её задачей было предотвращение потенциальных военных конфликтов путем международного арбитража. Если уговоры не помогали, и один из членов Лиги наций начинал военные действия против другого, эта организация имела право применять определенные санкции, а в качестве последнего средства и силу.

Итак, мировое сообщество предприняло усилия, чтобы война 1914–1918 годов стала последней войной в истории человечества. Однако уже первое послевоенное десятилетие показало, что далеко не всех устраивает этот новый курс. На политической арене стали появляться силы, сразу же давшие понять, что не собираются способствовать поддержанию мира и стабильности на планете.

В Германии после окончания Большой войны постоянно возникали столкновения между представителями правых и левых группировок. Центристское правительство, пришедшее к власти в самом конце войны, сумело взять ситуацию под контроль, однако унизительные условия Версальского мира снова накалили страсти. Это не в последнюю очередь проявилось в отношении к ограничениям, наложенным мирным договором на численность вооруженных сил Германии. В 1921 году польские нерегулярные части при негласной поддержке французов попытались аннексировать богатую полезными ископаемыми область Верхней Силезии. Их планы удалось сорвать, лишь спешно и тайно развернув те самые добровольческие части, с помощью которых Веймарское правительство сумело подавить революцию 1919 года.

Огромные репарации, которые Германии приходились выплачивать победителям, довольно скоро привели к галопирующей инфляции.

Правые довольно быстро напомнили о себе. В марте 1920 года военные предприняли попытку свергнуть правительство, которое спешно переехало из Веймара в Дрезден. Генерал фон Лютвиц, командир берлинского гарнизона приказал захватить Берлин и провозгласил Фридриха Вольфганга Каппа «канцлером империи». Президент Веймарской республики, Фридрих Эберт, уже в Дрездене, а затем и в Штутгарде, пытался изо всех сил найти способы, с помощью которых ему бы удалось остановить армию. Добровольческие дружины «Freikorps» представляли из себя довольно грозную силу, которая уже с успехом расправилась с баварской революцией. Но у социал-демократов в арсенале оказалось свое безотказное оружие – всеобщая забастовка. В отчаянии президент Эберт прибегнул к ней и спас на время положение. Он приказал всем рабочим в один день покинуть свои рабочие места и выйти на улицу. На следующий день уже ни из одного крана не текла вода, погас свет, перестали подавать газ, встали поезда и трамваи.

В течение недели путч, не получив широкой поддержки масс, с треском провалился. Капп вынужден был бежать в Швецию.

Германия продолжала выплачивать репарацию, и это ей стоило огромного труда. Правительство решило приостановить выплату. В ответ французские войска оккупировали Рур. Это опрометчивое решение было принято премьер министром Франции Пуанкаре. 10 января 1923 года солдаты боевым маршем прошлись по улицам Эссена. Бельгийско-французский корпус чувствовал себя как дома, полагаясь, в основном, на собственное силовое преимущество. Войска легко блокировали территорию в 60 миль в длину и 28 миль в ширину. В их распоряжении оказались 85 % всей производственной стали в стране. Однако, чтобы сделать эти богатства действительно полезными, Брюсселю и Парижу следовало решить неразрешимую задачу – найти понимание и поддержку среди местного населения.

Немецкое правительство обратилось к своим гражданам оказать пассивное сопротивление. Инфляция в результате оккупации Рура стала галопирующей. За короткое время курс марки по отношению к доллару упал с 7000 до 1000 000. Рабочие Рура окрестили вторжение бельгийцев и французов «ударом штыка». В любую минуту их терпение могло лопнуть. События двухлетней давности, когда в результате неудачного путча коммунисты попытались перехватить инициативу и устроили в этих местах самую настоящую резню, были ещё свежи в памяти. И вот в 7 часов утра в протестантскую пасху 31 марта 1923 года все заводы Круппа как один начали издавать беспрерывный гудок. Огромная толпа, около 30 тысяч человек, стала подтягиваться к гаражам, где в это время находился со своим отрядом французский лейтенант Дюрьо. У солдат были винтовки и пулемет. Кольцо молчаливых рабочих начало сжиматься. У французов сдали нервы, и они начали стрелять в толпу. 13 человек были убиты, из них 5 подростков. 52 человека были ранены.

Французский генерал, который по праву сильного занял виллу Хёгель под свой штаб, приказал выслать в Эссен из Дюссельдорфа танки и пулеметный батальон, чтобы подавить возможный мятеж. Но выполнить подобное приказание оказалось невозможным. Повсюду начались нападения местного населения на войска, напоминающие партизанскую войну. Ручные гранаты полетели во французов даже в Дюссельдорфе. Рота добровольцев захватила мэрию и отбивалась от французов в течение 24 часов, а в самом Эссене был взорван мост.

Непродуманная акция Пуанкаре не получила у глав правительств широкой поддержки. В этой ситуации жители Рура больше походили на невинных жертв, чем на преступников.

«Подобные меры, – писал английский «Spectator», – лишь усиливают немецкое сопротивление, но никак не ослабляют его». Под давлением общественного мнения, наконец, и Пуанкаре вынужден был признать свою ошибку. Генерал, чья штаб квартира располагалась на вилле Хёгель, приказал войскам срочно оставить Эссен. В самом городе началась церемония похорон 13 погибших, которая превратилась в демонстрацию национального единства. Густав Крупп в этот момент выглядел чуть ли не единственным защитником Отечества.

В дальнейшем выяснилось, что войска покинули Эссен лишь на время траура, дабы не вызывать вспышек насилия. Через очень короткое время они вернулись вновь и даже в тот момент, когда останки погибших предавались земле, над головами скорбящих беспрерывно летал французский биплан-разведчик.

Когда оккупационные войска вновь вернулись, то было принято решение, что именно Густав Крупп и должен стать тем козлом отпущения, на которого можно было бы свалить всю ответственность за мятеж. Это решение было принято ещё и потому, что согласно статье 231 Версальского мирного договора кайзер, крон принц Рупперт, адмирал Тирпиц, генералы Гинденбург и Людендорф, а также промышленник Густав Крупп фон Болен унд Гальбах объявлялись военными преступниками, ответственными за развязывание Первой мировой войны. Если в отношении других политических лиц статья 231 была практически бессильна, то Крупп оказался в руках союзников, и расправа над ним представлялась неизбежной.

Вердикт был следующим: 100 миллионов штрафа и 15 лет тюрьмы. По иронии судьбы газеты всего мира окрестили это дело по аналогии с делом Дрейфуса. Антисемита Круппа и французского еврея история поставили в одно положения невинной жертвы. В одном из берлинских изданий появилась весьма примечательная карикатура, на которой был изображен премьер министр Пуанкаре за обеденным столом с ножом и вилкой, а на блюде лежал спеленатый по рукам и ногам ребенок с надписью «Крупп».

Пребывание Густава в тюрьме было не столь ужасным, как это преподносилось немецкими газетами. Выражаясь языком современных политических технологий, все работало на очень удачный имидж национального героя, истинного защитника Отечества и невинного страдальца. Человек, чья деятельность действительно была разрушительной по отношению ко всему старому миру, с его, как казалось, вечными ценностями, неожиданно начал приобретать искреннюю поддержку миллионов сограждан. Так, союзники своими непродуманными и недальновидными действиями способствовали созданию условий для начала будущей более кровопролитной войны.

Надежды на то, что бойня 1914 – 1918 годов будет последней, таяли с каждым часом пребывания Густава Круппа в тюрьме. Таяли эти надежды и в связи с заточением другого более опасного преступника, Адольфа Гитлера. Будущая власть в Германии приобретала тюремный, криминальный опыт, чего никогда не было раньше, когда речь заходила о королях и принцах.

Нечто подобное к 20-м годам успело свершиться и в России, когда в Кремле вместо именитых царских чиновников стали заседать бывшие каторжники, один из которых, Сталин, сумел достаточно активно проявить себя в грабежах и разбоях на Кавказе.