Чтобы лучше разобраться в событиях августа 14-го, необходимо, пожалуй, внимательнее присмотреться к тем людям, от решения которых зависело многое. Первый из них, кайзер Вильгельм II, который нес большую ответственность за развязывание Первой мировой, родился 27 января 1859 года в Потсдаме и был старшим сыном Фридриха Вильгельма II. С рождения он не мог пользоваться левой рукой, которая была на 15 см. короче правой. И вообще левая половина его тела была развита слабее правой. Камердинеры, помогавшие ему не менее пяти раз в день переодеваться, постоянно опасались, что он упадет во время этой процедуры. Внутренне не уверенный в себе, Вильгельм всегда держался вызывающе не только при обсуждении военных и политических вопросов, но и в разговорах о живописи, музыке, театре и даже кораблестроении, в котором ничего не смыслил.

Еще в 1886 году Вильгельм впервые встретился с графом Филиппом Эйленбургом, который в течение многих лет оказывал на него очень большое влияние. Эйленбург был доктором права и дипломатом, а также неплохим музыкантом и довольно известным поэтом-романтиком. Слыл он также антисемитом и сторонником спиритизма. Молва утверждала, что граф по своей сексуальной ориентации больше склонялся к гомосексуализму.

Между прочим, в своих «Мыслях и воспоминаниях» Бисмарк отмечал, что Вильгельм II «не остался чужд наследию Фридриха Вильгельма II «в двух направлениях. «Одним из них является сильное сексуальное развитие, а другим – известная восприимчивость к мистическим влияниям». Во всяком случае, от своего легендарного предка, Фридриха Великого, будущий кайзер усвоил пристрастие к «длинным парням». Почти все флигель-адъютанты Вильгельма II были необычайного роста – около 2 метров и выше.

Как мы видим, ведущей чертой характера кайзера была его неуравновешенность, вырастающая из мощного комплекса неполноценности. Как бы сказал Виктор Гюго: «Это была та карликовая натура, из которой легко вырастает чудовище… Есть души подобные ракам. Вместо того чтобы идти вперед, они непрерывно пятятся к тьме и пользуются жизненным опытом лишь для усиления своего нравственного уродства, все больше развращаясь и все больше пропитываясь скверной». Рекрутам Вильгельм однажды заявил, что они должны будут стрелять в своих отцов и братьев, если он им прикажет.

В июне 1888 года 29-летний Вильгельм унаследовал трон своего отца. Однако молодой монарх не обладал к тому времени ни соответствующими знаниями, ни личными качествами. Его отец отмечал склонность сына к «слишком поспешным и скоропалительным суждениям». «В его знаниях ещё много пробелов, – писал он Бисмарку, – до сих пор ему не хватает необходимых основ». Бисмарк, в свою очередь, считал, что Вильгельм не проявляет необходимой «склонности к усидчивому труду». Все это объясняло дилетантизм его действий во многих областях государственной жизни, когда весьма неоправданное самомнение кайзера причудливо сочеталось с неопределенностью оценок и суждений. «В стране лишь один господин – это я, – заявил правитель Германии на банкете в мае 1891 года, – и другого я не потерплю».

Кайзер «славился» сомнительным пристрастием к разного рода непристойным и грубым шуткам. Так, однажды в библиотеке он так долго щипал и пинал молодого герцога Саксен-Кобургского, что тот разразился слезами. Выходка кайзера на борту королевской яхты в июле 1897 года привела к трагедии. Официально сообщили о том, что лейтенант Ханке погиб во время прогулки на велосипеде, свалившись в бурную реку. В действительности же по какому-то случаю кайзер напустился на лейтенанта, а тот, защищаясь, попытался ударить своего обидчика. В результате Ханке был «изолирован», и с него взяли обещание после освобождения покончить с собой, что тот и сделал.

Будучи болтливым, напыщенным и тщеславным, весьма неустойчивым в своих настроениях, Вильгельм II прикрывал свою посредственность помпезностью императорского двора. Его поведение отличалось «солдатской» грубостью и крайней нетактичностью.

В своих многочисленных выступлениях, словно «обосновывая» и оправдывая свою абсолютистски-монархическую миссию, Вильгельм II поначалу наводил подлинный страх на всю Европу, которая постоянно ожидала то государственного переворота в Германии, то её нападения на кого-либо из соседей.

В феврале 1894 года на банкете в Бранденбурге он говорил об убежденности династии Гогенцоллернов в том, что сам Бог возвел её на престол и что только перед Богом и своей совестью она отчитывается о деяниях, совершаемых ею исключительно для блага отечества.

Именно неуверенность и колебания кайзера, а также его природная агрессивность, происходящая от того же комплекса неполноценности, и определили курс внешней политики Германии.

Так, с неминуемым талантом к бестактности немцы, во многом вдохновленные поведением своего императора, нарушили нейтралитет Бельгии в месте, официальным и исконным названием которого было – Труа Вьерж – Три Девственницы. В назначенный час, как и было предусмотрено планом, рота 69 го полка под командованием некого лейтенанта Фельдмана перешла первые рубежи войны, и старый мир, по словам кайзера, окончательно потерял невинность. Вторгшись на территорию нейтральной страны, немцы поразили бельгийцев своей неслыханной наглостью. По дорогам, ведущим к Льежу, потянулись бесконечные ряды пехотинцев ударной группировки Эммиха. За ними двигалась полевая артиллерия на конной тяге. Скрипели кожаные сапоги и солдатское снаряжение. Расчищая дорогу гудками рожков, ехали автомобили со штабными офицерами. Солнце ослепительно отражалось в их моноклях. На багажниках лежали огромные кожаные чемоданы, аккуратно пристегнутые ремнями. Замыкали это нашествие немецкой саранчи полевые кухни. Повара, стоя на подножках, на ходу помешивали солдатскую похлебку. Этому опереточно-солдатскому хамству не хватало лишь музыкального сопровождения, и немцы, соотечественники Баха и Бетховена, беспрерывно пели. Пели на отдыхе, пели во время марша, пели на постоях, во время попоек. Пели свой тупой гимн «Германия превыше всего», и этот непрерывный немецкий хор воспринимался местными жителями как самая худшая и жестокая пытка, устроенная грубой германской мужественностью, вдохновленной неотесанным мужланом на троне. Официально объявленное Бельгией желание сражаться подчиненные кайзера считали не более чем «яростью спящей овцы». Бельгийскую армию воспринимали не иначе, как ротой «шоколадных солдатиков», которой останется лишь выстроиться вдоль дорог и приветствовать победителей.

Бельгийское правительство, прекрасно осознавая, с каким врагом ему пришлось столкнуться, дало указание мирному населению сдать все имеющееся на руках оружие: опасались репрессий. Охотничий дробовик для охоты на зайцев мог стать предлогом расправы.

«Разумеется, наше наступление носит зверский характер, – писал Мольтке младший Конраду фон Хотцендорфу 5 августа, – но мы боремся за нашу жизнь, и тот, кто посмеет встать на нашем пути, должен подумать о последствиях».

Однако, когда революция 1918 года, невольной причиной которой явился и сам кайзер, свергла последнего Гогенцоллерна, Вильгельм II бежал именно в Нидерланды, то есть в маленькую нейтральную европейскую страну, такую же, как Бельгия, и униженно начал просить политического убежища. Круг замкнулся – бывшему правителю уже не нужно было выдавливать из себя образ сурового воина и жестокого победителя. Бывший кайзер Вильгельм II словно успокоился и обрел свой истинный облик немецкого не очень умного, но очень ограниченного буржуа. Имущество германского императора было перевезено в Нидерланды в 58 железнодорожных вагонах. На новом месте Вильгельм приобрел старинный замок XIV века, бывшую собственность епископа Утрехского, в котором и прожил два десятка лет. Вывезенного из Германии имущества ему хватило на оплату и приведение в порядок замка и парка, на организацию археологического фонда и клуба теологических исследований. В изгнании Вильгельма обслуживало 60 человек прислуги и садовников.

В серебряном зале замка было размещено фамильное серебро. Здесь находилась великолепная коллекция старинных картин, редкой мебели, в том числе два стула с золотыми гвоздями.

Скончался Вильгельм, по воли которого во многом и была развязана Первая мировая война, 4 июня 1941 года, когда немцы вступили уже во вторую фазу своего национального самоубийства и готовились к осуществлению плана Барбаросса. Похоронили бывшего всемогущего правителя Германии в мавзолее, расположенном в старинном парке недалеко от самого замка. И никаких потрясений, никаких жертв, никаких убиенных членов царской семьи и зверских расправ в подвале ипатьевского дома – все по-немецки чинно и благопристойно, и все очень скучно и даже пошло. Наверное, за маской буйного немецкого романтика всегда скрывается конформист, стремящийся в первую очередь устроить свой собственный быт.

Осуществлять же агрессивный военный курс неуравновешенного кайзера призван был Мольтке младший, также отличавшийся своими романтическими симпатиями. Он приходился племянником тому самому Мольтке, под командованием которого германское оружие одержало сокрушительную победу над французами в 1870 году под Седаном. К моменту начала боевых действий высокому грузному лысому племяннику национального героя уже исполнилось шестьдесят шесть лет. У этого странного человека постоянно было такое выражение лица, словно на него совсем недавно обрушилось огромное вселенское горе. Возможно, что причиной мрачности и непрекращающейся меланхолии главнокомандующего была тень его великого дяди. Из окна красного кирпичного здания Генерального штаба на Кёнитплац, где Мольтке жил и работал, была отчетливо видна конная статуя победителя Седана, который, как и Бисмарк, являлся непосредственным создателем Германской империи. Но в отличие от своего героического дяди, племянник оказался плохим наездником, имевшим обыкновение каждый раз сползать с лошади во время выездов генерального штаба. Кроме этого бравый вояка считался последователем христианского учения и проявлял особый интерес к антропософизму и другим модным культам. За эту-то неподобающую для прусского офицера слабость главнокомандующего и считали «мягким», но магическая тень покойного дяди оказывала гипнотическое действие на всех немецких военных. Мольтке младший был не столько полководцем, сколько символом, который и должен был привести немцев к долгожданной победе, в результате которой над Европой должен был взойти наконец долгожданный день Германии. А Мольтке, несмотря ни на что, продолжал между тем заниматься живописью, играть на виолончели и постоянно носил в кармане своих военных брюк томик «Фауста». Метерлинк же был его самым любимым автором, чью «Пеллей и Мелисанда» он собирался перевести на немецкий язык. К тому же непосредственный исполнитель воли кайзера отличался слабым здоровьем: ежегодно ему приходилось проводить какое-то время на курорте в Карлсбаде.

Однако «мягкость» главнокомандующего была лишь внешней. В политике он не был робким и умел принимать жесткие решения. Мольтке рассчитывал составить левое крыло из восьми корпусов, численностью примерно 320 000 человек, которые должны были удерживать фронт в Эльзасе и Лотарингии южнее Мааса. Германский центр в составе 11 корпусов – около 400 000 человек должен был вторгнуться во Францию через Люксембург и Ардены. Германское правое крыло, насчитывавшее 16 корпусов численностью в 700 000 солдат, стало бы наступать через Бельгию и стремительно бы вышло на равнинную местность.

Графиком тщательно спланированного наступления предусматривалось, что дороги через Льеж будут открыты на двенадцатый день мобилизации, Брюсель падет на девятнадцатый день, французская граница будет пересечена на двадцать второй, на линию Тьонвиль – Сен-Квентин войска выйдут на тридцать первый, Париж и решительная победа должны состояться на тридцать девятый день с момента начала боевых действий.

Клаузевиц предупреждал, что военные планы, в которых есть место для неожиданностей, могут привести к катастрофе. И все неожиданности германское командование старалось тщательнейшим образом избежать. Немецкая расчетливость распространялась даже на солдатское снаряжение, казалось, все было рассчитано до самых последних мелочей. Так, каждый солдат должен был нести шесть килограммов веса. Сюда входили: винтовка и боеприпасы, ранец, котелок, шанцевый инструмент, тесак и множество других необходимых вещей, пристегнутых к портупее. В ранце каждого пехотинца должно было храниться: две банки мясных консервов, две банки овощных, две коробки галет, пачка молотого кофе и фляжка со шнапсом, которую разрешалось открывать только по распоряжению офицера. Ежедневно проводилась проверка содержимого фляги. В другом отделении ранца лежали нитки, иголки, бинты и лейкопластырь, в третьем – спички, шоколад и табак. На шеях офицеров болтались бинокли и кожаные планшеты с картами.

Но бельгийский город Льеж надежно преграждал доступ Германии в Бельгию, и бельгийцы не собирались сдаваться, несмотря на то, что их армию считали «шоколадными солдатиками». Построенный на крутом холме на левом берегу Мааса, этот город вместе с 50-киломметровой цепью фортов считался в Европе наиболее грозным оборонительным рубежом.

Анри Боиальмонд, замечательный инженер-фортификатор своего времени, построил укрепление Люжа и Намора в 80-х годах. Расположенные на возвышенной местности вокруг каждого из этих городов форты по замыслу их строителя предназначались для отражения захватчика, подходившего с любого направления. Льежские форты находились по обеим берегам реки примерно на расстоянии шести-восьми километров от города и трех-четырех друг от друга. Шесть фортов на восточном берегу и шесть – на западном. Они кольцом опоясывали город.

Каждый из них напоминал упрятанный под землю средневековый замок. На поверхности виднелась лишь треугольная насыпь с выступавшими башнями, куда при помощи подъемников доставлялись орудийные установки, скрытые в глубине. Все остальное находилось под землей. Наклонные шахты вели к подземным камерам и соединяли башни со складами боеприпасов и пунктами управления огнем. Шесть крупных фортов и располагавшиеся между ними шесть более мелких укреплений имели в общей сложности 400 орудий. ПО углам насыпи бельгийцы установили башни меньшего размера для скорострельных пушек и пулеметов, державших под огнем нижние полые скаты фортов. Их окружали крепостные рвы без воды в двенадцать метров глубиной. Каждая крепость имела прожектор на наблюдательной вышке. Гарнизоны больших фортов состояли из 400 человек каждый.

Пятого августа бригады Эммиха пошли в наступление на четыре восточных форта. Легкие немецкие снаряды не причинили никакого вреда мощным оборонительным сооружениям бельгийцев. В бой решили бросить пехоту. В ответ бельгийские батареи обрушили на врага лавину огня. Для возбужденных и уверенных в себе немцев это был как холодный душ. Придя в бессильное бешенство от неожиданной задержки их победоносного марша, Эммих и другие генералы бессмысленно погнали людей на верную гибель. Никто не собирался считаться с потерями. Все рассчитывали на богатые резервы. «Спящая овца» неожиданно огрызнулась.

Один бельгийский офицер следующим образом описывал бессмысленную и самоубийственную атаку немецкой пехоты на форты Льежа: «Они даже не старались рассредоточиться. Они шли плотными рядами, почти плечом к плечу, пока мы не валили их огнем на землю. Они падали друг на друга, образуя страшную баррикаду из убитых и раненых. Мы даже стали опасаться, что эта баррикада закроет нам обзор, и мы не сможем вести прицельный огонь. Гора трупов уже стала огромной, и мы думали, стрелять ли прямо в неё или выходить и самим растаскивать убитых… Поверите или нет, но эта настоящая стена из мертвых и умирающих позволила немцам подползти ближе и броситься на передние скаты фортов, но им не удалось пробежать и половины пути – наши пулеметы и винтовки разом смели их прочь… Это была настоящая бойня».

Взять Льеж не удалось даже с помощью воздушной бомбардировки. «Цепелин L-2» вылетел из Кёльна, чтобы ударить с воздуха по осажденному городу. Сбросив тринадцать бомб и убив при этом девять мирных жителей, он первым совершил воздушный налет, который стал потом обычным делом в войнах XX века.

Мольтке все ещё надеялся обойтись без тяжелых осадных орудий, которые в тайне создавались на заводах Круппа. Все верили, что непокорный город все-таки удастся взять простым штурмом.

Истинным героем в этом первом значительном эпизоде начавшейся большой войны с немецкой стороны стал Эрих Людендорф. И о нем следует сказать особо. Людендорф принадлежал как раз к тем трем личностям, от решений которых многое зависело в Первой мировой войне равно как и в жизни всей послевоенной Европы. Это Людендорф одержал сокрушительные победы на Восточном фронте, когда русским удалось вторгнуться вглубь Восточной Прусси, это Людендорф настоял на том, чтобы отправить в запломбированном дипломатическом вагоне опасного революционера В. И. Ленина и его соратников по партии, чтобы деморализовать и без того уже охваченную революционным пламенем Россию, это Людендорф, неожиданно перебросив войска с Восточного фронта, с помощью своих штурмовых отрядов почти взял Париж уже в самом конце войны, в 1918 году, когда союзникам казалось, что победа у них в кармане и, наконец, это Людендорф принял самое активное участие в мюнхенском «пивном» путче вместе с Гитлером.

Плотный, со светлыми усами, круглым двойным подбородком и выпуклостью на загривке, которую Эмерсон называл отличительным признаком зверя, Людендорф не принадлежал к аристократическому типу прусского офицерства. Намеренно отказываясь от друзей и знакомств, этот человек, которому всего через несколько лет была суждена слава Фридриха Великого, до начала боевых действий оставался почти никому неизвестным, это был человек без тени. Необыкновенное трудолюбие и гранитная твердость духа помогли капитану Людендорфу побороть предубеждения, связанные с отсутствием приставки «фон» в его фамилии и добиться заветных красных лампасов офицера генерального штаба.

В апреле 1914 года он получил долгожданный чин генерала. Ему было приказано занять пост заместителя начальника штаба 2-й армии. В этом качестве он прибыл в «маасскую армию» Эмиха, которой и поручили захватить Льеж любой ценой. В задачу Людендорфа входило лишь поддержание связи между ударными силами и главным командованием. Но почувствовав запах пороха, будущий герой с неожиданной смелостью решил попытать свое военное счастье, превратив взятие бельгийского города в свой собственный Тулон.

Отправившись выяснять причину задержки ударной группы, Людендорф встретил по дороге денщика генерала фон Вюссова, командовавшего 14 – й бригадой. Солдат Эвеньет держал под уздцы оседланного коня. На вопрос Людендорфа он ответил, что его командир убит пулеметным огнем. Другого шанса могло и не представиться. Штабной генерал решил взять командование бригадой, только что потерявшей командира, на себя. Тут же Людендорф дал сигнал к наступлению. Он хотел прорваться к Льежу между фортами Флерон и Д’Эвенье. «Особенный глухой стук от удара пуль в человеческие тела» впервые в жизни коснулся слуха штабного офицера, и этот характерный звук смерти словно пробудил в этом человеке то, что давно дремало в нем. Людендорф погнал в атаку солдат, несмотря ни на какие потери. Именно в этом бою начала медленно, но верно восходить звезда его военной славы. Не сложись события именно так, как они, в конечном счете, и сложились, и, кто знает, может быть, мир и история мира были бы совершенно другими. Не прими Людендорф в том отчаянном бою на себя командование – быть бы ему ещё очень долго обычным штабным генералом, никогда не нюхавшим пороха. Тогда никто бы не смог победить русских в Восточной Пруссии, никто бы не отправил припозднившегося с революцией Ленина в Петроград, никто бы не возглавил вместе с Гитлером «пивной» путч. Действительно, «в истории бывают странные сближения»!

В результате смелых, отчаянных действий нового Бонапарте в результате трагическому для бельгийцев стечению обстоятельств Льеж удалось взять. Когда весть достигла ставки, то кайзер был настолько обрадован, что бросился целовать своего главнокомандующего, своего Мольтке, а Людендорф приобрел теперь необычайный авторитет в войсках.

Однако, когда спала первая волна воодушевления, всем стало ясно, что победа оказалась призрачной. Четыре мощных форта, окружавшие город Льеж, продолжали борьбу и казались неприступными. Никакой лихой атакой их нельзя уже было разрушить и пленить гарнизон. Приблизительно в это время Густав Крупп сделал знаменитую запись в своем дневнике: «Чем сильнее враг, тем больше славы!»

С момента осады четырех фортов Льежа эпоха воинского героизма сменилась эпохой военной инженерной мысли. Два дня спустя после смелой атаки Людендорфа секретное оружие немцев, огромные 98 тонные пушки с нежным женским именем Берта, по-прежнему находились в Эссене и только ждали своего часа. Эти стальные звери словно жили в предвкушении того момента, когда им разрешено будет показать всему ошеломленному миру свою ни с чем несравнимую разрушительную мощь. Но перевозить эти колоссы по дороге было невозможно. Чудовище калибром 16, 5 дюймов (420 миллиметров), длиною более девяти метров стреляло 520 – килограммовыми снарядами метровой величины на расстоянии в 15 километров. Для обслуживания одного орудия требовалось 200 человек.

В то время самыми крупными считались 13, 5-дюймовые английские морские орудия, а на суше – 11-дюймовые стационарные гаубицы береговой артиллерии.

Соблюдая строжайшую секретность, фирма «Крупп» изготовила модель 420 миллиметровой пушки ещё в 1903 году. Распухшие гиганты со словно отрезанным коротким стволом на испытательных стрельбах показал себя неплохо, но оказался слишком громоздким для транспортировки. При перевозке по железной дороге орудие приходилось разбирать на две секции, причем каждую тащил отдельный локомотив. Доставить такую пушку на позицию можно было лишь, проложив специальную железнодорожную ветку к боевым позициям. Крупп продолжал работать над этой моделью ещё четыре года, стремясь создать транспортабельную конструкцию из нескольких секций. В феврале 1914 года такое орудие было изготовлено и успешно испытано в Куммерсдорфе к большой радости кайзера. И все же для перевозки гиганта приходилось прибегать к помощи паровых и бензиновых двигателей, а некоторых случаях тащить отдельные части на телегах, запряженных десятками лошадей. Конструкцию необходимо было сделать более мобильной и срок для окончания работ был определен как октябрь 1914 года.

Выпущенная в 1910 году 305 миллиметровая «Шкода» обладала большей подвижностью. Три секции с помощью тягачей могли перемещаться со скоростью 24 – 36 километров в день. Вместо шин надевались бесконечные ленты, которые получили название «железные ступни». Орудие не двигалось, а шло, медленно переставляя, как сороконожка, свои бесконечные лапы. Движущаяся таким образом громоздкая стальная конструкция напоминала ожившую иллюстрацию из фантастических романов Жюль Верна. На позиции устанавливали стальное основание, к нему болтами крепили станок и уже на нем – пушку. Вся процедура длилась не более 40 минут. Разборка происходила также относительно быстро. Эти монстры могли поворачиваться на 60° и имели дальность стрельбы одиннадцать километров. И крупповское, и австрийское орудия стреляли бронебойными снарядами со взрывателем замедленного действия, поэтому взрыв происходил уже после попадания в цель.

Когда в августе началась война, несколько австрийских 305 миллиметровых пушек находились в Германии. Их «сдал в аренду» Конрад фон Хотцендорф, так как немецкие орудия ещё не были готовы. Крупп к этому времени уже успел выпустить пять 420 миллиметровых пушек, пригодных для транспортировки только по железной дороге, и две – по шоссейным дорогам, однако они ещё требовали доводки. 2 августа правительство потребовало срочно привести новых гигантов в состояние готовности. С начала вторжения немецких войск в Бельгию работа над этими моделями велась круглосуточно. Сами пушки, станки для них, дополнительное оборудование, моторы – все это тщательно проверялось и испытывалось. На случай чрезвычайных обстоятельств были выделены даже бесчисленные упряжки лошадей, артиллерийская прислуга получала последний инструктаж, как обращаться с этим монстром-разрушителем, словно отбитым в бою у самих марсиан.

В ночь с 9 на 10 августа во дворе завода в Эссене собралась огромная толпа людей, похожих на древних охотников, которые решили устроить засаду на огромного мамонта. Одного из железных монстров в разобранном виде начали с великим трудом отрывать от земли, в которую, казалось, он буквально врос. С помощью лебедок, домкратов, рычагов, крана, помогая себе криками, молитвами и бранью, люди вступили в первый контакт со Зверем. Наконец чудовище поддалось и оказалось сразу на нескольких железнодорожных платформах. Паровоз засвистел, звякнули вагоны, и платформы с трудом сдвинулись с места. Спецсоставу дали зеленый свет: он должен был без остановок проследовать до бельгийской границы. Монстра повезли на бойню, чтобы в изобилии накормить его там пушечным мясом.

Эти орудия оказались настолько неповоротливыми и почти не перевозимыми, что поражали какой-то своей бессмысленной самодостаточностью любого случайного зрителя. Они словно были материальным воплощением знаменитой «вещи в себе» И. Канта. За этой огромной стальной материальной оболочкой воплотилось нечто идеальное, например бессознательное самовыражение всего немецкого духа, изо всех сил стремящегося к пангерманизму.

На следующую ночь поезд благополучно пересек границу, но, проехав вглубь враждебной территории на 20 миль, неожиданно встал. Бельгийским патриотам удалось взорвать туннель. Казалось, что немецким войскам не суждено было получить свое секретное оружие. Сама судьба ополчилась против излюбленного детища Густава Круппа и его инженеров.

Злополучный туннель находился в Герберштале, всего в двадцати милях от места боев. Патриоты добились необычайного успеха. О скором ремонте не могло быть и речи. В полночь началась вынужденная разгрузка. Но она оказалась намного сложнее и тяжелее, чем злополучная погрузка в Эссене. У инженеров не было никаких технических приспособлений. Грузовики трещали и ломались под многотонной тяжестью. Решили использовать лошадей, взятых у расквартированного поблизости уланского полка. Упряжь натянулась и с треском лопнула. Пушка в таком состоянии могла стрелять на расстоянии 9 миль, следовательно, протащить стального монстра следовало оставшиеся одиннадцать. И всю ночь люди безуспешно пытались хотя бы сдвинуть гиганта с места. Только в середине следующего дня пушку удалось сдвинуть с мертвой точки. Она, как искусственный динозавр, стала с трудом ползти по земле в окружении целой толпы напрягающихся изо всех сил людей. Лишь ближе к вееру 12 августа удалось добраться до исходной позиции. Жерло гиганта враждебно поднялось к небесам. 200 человек обслуги стали суетиться вокруг орудия, затем, надев на глаза, уши и рты специальные повязки, они разбежались на безопасное расстояние, равное тремста ярдов.

В 6: 30 вечера раздалась наконец команда: «Feuer!» (Огонь!). Электрический спусковой механизм сработал, как часы, началось нечто, подобное землетрясению, и бельгийским солдатам в осажденных фортах Льежа показалось, будто разверзся сам ад. Правда, Большая Берта первым своим выстрелом дала промах на целую милю. Второй же снаряд, выпущенный в самое небо из зияющего жерла, находился в воздухе целую минуту, а затем попал ровно в цель. И лишь несколько мгновений спустя раздался оглушительный взрыв огромной разрушительной силы, и воздух спиралью поднялись куски земли, металла, камни, куски человеческих тел – все это взлетело на тысячу футов вверх.

Людендорф лично наблюдал за тем, как расправлялись с упрямым противником пушки господина Круппа. Неприступные форты раскалывались, как грецкие орехи. В один из них прославленный генерал вошел почти сразу после бомбардировки. Немецким войскам уже никто и не думал сопротивляться. То, что увидел Людендорф, буквально ошеломило его. В развороченном взрывом форте чудом уцелело всего несколько человек. Позднее, в мемуарах, Людендорф так описывал свои впечатления: «В форт угодил снаряд одной из наших 42 сантиметровой гаубицы. Взорвался склад боеприпасов, и вместе с ним все укрепления взлетели на воздух. Несколько бельгийских солдат явно потеряли рассудок, они медленно выползали из-под руин. Вместе с ними я заметил и несколько немцев, которых успели взять в плен ночью с 5 на 6 августа. Все они истекали кровью и покорно шли к нам, подняв руки вверх и повторяя без остановки: «Не убивайте, не убивайте!» Мы не были гуннами и никого убивать не стали». Последней фразой Людендорф явно хотел подчеркнуть свое великодушие по отношению к полностью деморализованному противнику. Гнев бельгийской «спящей овцы» был усмирен.

Новая осадная гаубица Круппа принадлежала к разряду такого оружия, которое лишь много лет спустя догадаются назвать оружием массового уничтожения. Бельгийские солдаты до начала бомбардировки были уверены, что они надежно защищены от вражеских снарядов мощными железобетонными стенами. Но инженеры не могли даже и предположить, какие возможности заключают в себе полу тонные снаряды Большой Берты. Под огромной тяжестью снаряда крыши вскрывались, как консервным ножом, но взрыв происходил не сразу, а несколько секунд спустя, уже внутри укрытия, разрушая с помощью мощной взрывчатки коридоры, туннели и перекрытия подземного бункера на целых тридцать миль. Солдаты горели заживо, задыхались от гари и, как утверждал один очевидец, чудом оставшийся в живых, «впадали в истерику, а некоторые сходили с ума лишь от простого томительного ожидания следующего сокрушительного удара».

После сорокавосьми часовой беспрерывной бомбардировки все четыре форта были превращены в одно кровавое месиво. На один лишь форт Понтиас, который продолжал единственный из последних сил оказывать бессмысленное и героическое сопротивление, Большая Берта выплюнула целых сорок пять снарядов. За стрельбой с церковных колоколен и аэростатов наблюдали корректировщики и направляли убийственные снаряды прямо в цель. Наконец после многочасовой бомбардировки воцарилась по-настоящему мертвая тишина. Ее сменил грохот сапог солдат Первой армии.

В тылу немцы решили перевести своего монстра на другую позицию, к форту Лонсэн через покоренный Льеж. Селестен Демблон, депутат от Льежа, находился в это время на площади Святого Петра, когда вдруг увидел «артиллерийское орудие таких размеров, что даже не верилось собственным глазам. Монстра, разделенного на две части, тащили 36 лошадей. Мостовая сотрясалась. Толпа безмолвно, оцепенев от ужаса, наблюдала за перемещением этой фантастической машины. Слоны Ганнибала, наверняка, меньше удивили в свое время римлян! Солдаты, сопровождавшие орудие, шли, напряженно глядя перед собой, они двигались по площади почти с ритуальной торжественностью. Это был Вельзевул в образе пушки!»

К 16 августа немцы захватили одиннадцать из двенадцати фортов. До последнего держался только форт Лонсэн, но и он должен был пасть, а генерал бельгийской армии, Леман, был взят в плен, когда находился в бессознательном состоянии.

На другой день после падения последнего форта 20-я и 3-я армии перешли в наступление. Начался марш первого крыла германских армий через Бельгию. Немцы не планировали наступление раньше 15 августа, поэтому Льеж задержал продвижение германских войск всего на два дня, а не на две недели, как это по ошибке думали все. И решающим фактором здесь, конечно, были осадные гаубицы Круппа, носящие нежное женское имя Берта.

Вельзевулов Круппа в дальнейшем перебросили на осаду Намура, Антверпена и Мёберга. Слава летела на крылах своих впереди орудий, парализуя мужество защитников крепостей, которые предстояло разрушить.

За такие выдающиеся достижения в области вооружения Густав получил высокие боевые награды, хотя на фронте не был ни дня. Высокие награды он получил из рук самого кайзера и хотя коллекционировать всевозможные ордена и медали он начал значительно позже по сравнению с Альфредом и Фрицем, но темпы, в отличие от именитых предшественников, оказались необычайно высокими: почти каждый месяц приносил Густаву какое-нибудь новое награждение. Наконец дело дошло даже до Железного Креста Первой степени, которым обычно награждали лишь тех, кто проявил беспрецедентное мужество на полях сражений. Для сравнения отметим, что бравый капрал Адольф Гитлер из 16 Баварского резервного пехотного полка удостоился подобной чести лишь в 1918 году после четырех лет безупречной службы, двух тяжелых ранений и захвата в плен пятнадцати вражеских солдат без какой-либо посторонней помощи.

Так, о присуждении Железного Креста Первой степени существует следующий рассказ одного из сослуживцев будущего фюрера: «Как обученный солдат, он (Гитлер – Е. Ж.) получил от капитана фон Година разрешение примкнуть к группе из двух пеших посыльных третьим. Сразу в начале выполнения задания один товарищ погиб от шальной пули. Вместе со вторым Гитлер обнаружил воронку от гранаты, в которой что-то шевелилось. Решительно направившись к ней, погиб второй посыльный. Гитлер пробежал несколько шагов к оставленному окопу и, обнаружив там группу запуганных французов, приказал немедленно встать, отбросить оружие и двигаться вперед под прицелом винтовки. Так он доставил пленников в расположение штаба».

Густав же Крупп получил эту боевую награду в первые месяцы войны, так и не появившись ни разу на передовой. Но самой примечательной наградой можно, пожалуй, считать присвоение главе знаменитой фирмы степени доктора философии. Высоколобые немецкие профессора не случайно решили, что Большая Берта внесла «несравненный вклад в развитие всей человеческой цивилизации». И как это не абсурдно может показаться на первый взгляд, но гигантские гаубицы Густава Круппа действительно стали в полной мере воплощать в себе такое качество европейской цивилизации, давно отошедшей от христианской концепции мироздания, как надменность. Русский философ В. Ф. Эрн, современник описываемых событий, писал: «Если отвлечься от всякой оценки этих чудовищ и сосредоточиться лишь на колоссальных суммах человеческой энергии, в них вложенной, то мы должны прийти к парадоксальному выводу: по количеству затраченных сил, по солидарности коллективного творчества орудия Круппа безусловно превосходят такое беспримерное, казалось бы, проявление коллективного многовекового созидания, как средневековая готика… Люциферианские энергии с крайним напряжением, особенно в последнем столетии, сгрудились в немецком народе и вот, когда теперь нарыв прорывается, все человечество в согласном порыве ощущает всемирно-исторический катарсис».